MARCELIN DEFOURNEAUX

LA VIE QUOTIDIENNE AU TEMPS DE JEANNE D'ARC

НАСНЕТТЕ
1952

МАРСЕЛЕН ДЕФУРНО

ПОВСЕДНЕВНАЯ ЖИЗНЬ В ЭПОХУ ЖАННЫ Д'APK

ЕВРАЗИЯ
Санкт-Петербург 2002

ББК 63.3(0)4 УДК94 Д39
За помощь в осуществлении издания данной книги издательство «Евразия» благодарит Кипрушкина Вадима Альбертовича
Научный редактор Карачинский А. Ю.
Марселен Дефурно
Д 39    Повседневная жизнь в эпоху Жанны дАрк. Пер. Васильковой Н. Ф., — СПб.: Издательская группа «Евразия», 2002. — 320с. ISBN 5-8071-0116-2
Книга известного французского ученого Марселен Дефурно посвящена повседневной жизни Франции в эпоху, когда в этом государстве уже долгое время шла ожесточенная борьба против вторгнувшихся на континент англичан, чей король претендовал на корону Франции. Опасность нависла над любым городом, любой деревней. В подобных условиях рушатся старые устои и поведенческие стереотипы, меняется отношение к жизни и к смерти. На поле боя безудержная жестокость соседствует с проявлением галантности к побежденному противнику. Автор показывает отношение во французском обществе к войне, как знати, так и простого люда. Однако не только война попадает в сферу внимания Марселен Дефурно — на страницах его книги предстает сложный и многоликий мир средневекового города, университеты, дворцы знати, купеческие лавки и тюрьмы, игрища с участием жонглеров и менестрелей, проповеди священников, публичные казни и торжественные выезды короля. Мир средневекового французского общества, с его печалями и радостями. Способность автора легко и доступно изложить материал, снабдив его массой интереснейших, ранее не известных отечественному читателю подробностей, делает книгу необычайно увлекательной и доступной самой широкой аудитории.
ББК 63.3(0)4 УДК94
ISBN 5-8071-0116-2
©  Василькова Н. Ф., перевод с фр., 2002 ©  Карачинский А. Ю... предисловие, 2002 ©  Лосев П. П., обложка, 2002 ©  Издательская группа «Евразия», 2002

СОДЕРЖАНИЕ

ОТ ИЗДАТЕЛЬСТВА
ПРЕДИСЛОВИЕ
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. СОСЛОВИЯ И НРАВЫ
ГЛАВА I. КАРТИНА ЖИЗНИ
ГЛАВА II. СЕЛЬСКАЯ ЖИЗНЬ
ГЛАВА III. ГОРОД И ГОРОДСКАЯ ЖИЗНЬ
ГЛАВА IV. МИР ТРУДА
ГЛАВА V. ГОРОДСКИЕ ИНТЕРЬЕРЫ
ГЛАВА VI. ЗАМКИ И ДВОРЦЫ, ЖИЗНЬ ДВОРА
ГЛАВА VII. ЖИЗНЬ РЫЦАРСТВА. МЕЧТА И ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТЬ
ГЛАВА VIII. ЖЕНЩИНА. ЛЮБОВЬ И БРАК
ГЛАВА IX. РЕЛИГИОЗНАЯ ЖИЗНЬ И РЕЛИГИОЗНОЕ ЧУВСТВО
ЧАСТЬ ВТОРАЯ. «СКОРБНАЯ ПЛЯСКА»
ГЛАВА I. ВОЙНА И ПРИКЛЮЧЕНИЯ
ГЛАВА II. БЛЕСК И НИЩЕТА ПАРИЖА
ГЛАВА III. ИНОСТРАННАЯ ОККУПАЦИЯ И НАЦИОНАЛЬНОЕ СОПРОТИВЛЕНИЕ

ОТ ИЗДАТЕЛЬСТВА
Издательство «Евразия» продолжает серию «Повседневная жизнь» и предлагает читателю книгу французского историка Марселена Дефурно «Повседневная жизнь в эпоху Жанны д'Арк».
Собственно, говоря об «эпохе Жанны д'Арк», автор имеет в виду не столько 1429-1431 гг., на которые пришлась деятельность Орлеанской Девы, сколько вообще первую половину XV в. За эти полвека во Франции произошли значительные изменения. Успехи французской монархии при короле Карле V (1364-1380), который сумел отвоевать почти все земли, захваченные англичанами в ходе первого этапа Столетней войны, сменились параличом королевской власти, исчерпавшей все свои финансовые возможности как во внешней, так и во внутренней политике. Смерть Карла Мудрого явилась своеобразным символом этого бездействия. Новый король Карл VI (1380-1422) был слишком молод, чтобы оказывать реальное воздействие на политику королевства, и поддался влиянию своих дядьев, самым могущественным из которых был герцог Бургундский и граф Фландрский Филипп Храбрый (1463-1404). Каждый из окружавших трон принцев жаждал использовать власть в своих собственных интересах. Борьба за влияние при дворе усилилась после того как Карл VI стал подвержен припадкам безумия, на долгое время сделавших его неспособным править самостоятельно. Именно тогда при дворе появились две основные партии, одну из которых возглавил герцог Бургундский Иоанн Бесстрашный (1404-1419), другую — брат короля Людовик Орлеанский (уб. 1407). В 1407 г. по приказу Иоанна Бургундского Людовик Орлеанский попал в западню и был убит, положив начало долгой цепи политических расправ. Между сторонниками герцога Бургундского (бургиньонами) и приверженцами погибшего герцога Людовика (арманьяками) началась настоящая гражданская война, в ходе которой Париж, столица королевства, то и дело переходил из рук одной враждующей группировки к другой. Перемена власти каждый раз сопровождалась кровавыми репрессиями. В борьбу активно включились городские слои, стремившиеся к проведению реформ и ослаблению налогового бремени. И арманьяки и бургиньоны наперебой просили английскую монархию оказать им поддержку в борьбе за власть. В 1415 г. король Англии Генрих V (1413-1422) высадился во Франции и вскоре разгромил французские войска в битве при Азенкуре. Воспользовавшись непопулярностью арманьяков, большинство из которых были выходцами с юга, герцог Иоанн Бургундский, любимец парижских горожан, захватил Париж, но вскоре был убит арманьяками (1419 г.). В 1420 г. жаждавшие мести бургиньоны заключили союз с англичанами и заставили Карла VI признать Генриха V и его детей наследниками Французской короны. Принц Карл, ставший вождем арманьяков, бежал в Бурж, где основал собственный двор, и после смерти отца Карла Безумного в 1422 г. объявил себя законным королем. Франция оказалась фактически разделена на три территориальных массива — юг, с границей по р. Луаре, где властвовали сторонники дофина; центр (Иль-де-Франс и Нормандия), подчиненный англофранцузскому королю Генриху VI (1422-1461; 1470-1471), сыну Генриха V; северо-восток (Фландрия и Бургундия), где правил герцог Бургундии. Только после долгой и упорной борьбы, ознаменовавшейся битвой при Вернее в 1424 г., где войска дофина потерпели поражение от англичан, и осадой англичанами Орлеана в 1429 г., снятой благодаря Жанне д'Арк и ее соратникам, дофин Карл смог короноваться в Реймсе, заключить мир с бургиньонами и изгнать англичан из Франции, положив конец долгому противостоянию.
Кажется, что Марселен Дефурно выбрал для своей книги одну из самых мрачных периодов в истории средневековой Франции, когда Франция испытала на себе все возможные невзгоды — безумие короля; кровавые распри принцев при дворе; рейды англичан; бесчинства наемников и солдатни, в поисках наживы рыскавшей по всей территории королевства и опустошавшей все на своем пути; грабеж крестьян, которые, потеряв всякую надежду на спокойную жизнь, уходили в леса и грабили всякого, кто попадался им на пути, будь то свой или чужой. Но как ни парадоксально, эта эпоха известна расцветом искусства и культуры, активным архитектурным строительством, меценатством принцев королевской крови, собиравших при своих дворах прославленных поэтов, миниатюристов, художников. При княжеских дворах того времени постоянно устраивались турниры, суды любви, пышные спектакли и представления. Но реальность постепенно менялась. В своей книге Марселен Дефурно отметил, сколь глубокая пропасть образовывалась в начале XV в. между идеальными представлениями рыцарственного общества и миром, который существовал за его пределами. Именно благодаря этой противоречивости эпоха Жанны д'Арк и является необычайно интересной для любого исследователя и читателя.
Жанр повседневной жизни позволяет взглянуть на средневекового человека с более близкого расстояния, нежели большинство общих исследований, рассматривавших историю Средневековья с «высоты птичьего полета». Книга М. Дефурно примечательна также и тем, что в ней читатель может встретить детали, как правило, остающиеся за рамками солидного исторического труда, но необходимые для того, чтобы представить себе полную картину происходящего. К примеру, об истории военного искусства в Средние века написана не одна книга; но Дефурно посвящает целые страницы описанию быта и времяпрепровождения враждебных гарнизонов двух крепостей — английской и французской, — влачивших жалкое существование в отсутствие денег и продовольствия, главной целью своего существования ставивших бесконечный спор за корову, снабжавшую молоком славных вояк. Это позволяет по-иному взглянуть на то, как велась война в XV в. и какими средствами располагали противники.
Карачинский А. Ю.
ПРЕДИСЛОВИЕ
В течение полутора веков — и особенно в последние пятьдесят лет — благодаря техническому прогрессу материальные условия жизни людей так быстро менялись, что «климат» личного и общественного существования, его внешние рамки, его ритм у разных поколений оказывались совершенно различными. Разве не представляется нам сейчас, что «прекрасная эпоха» 1900-х принадлежит далекому прошлому?
Средневековье не знало таких резких и внезапных перемен. Между XII и XV веками условия человеческого существования трансформировались очень медленно, так что многие аспекты повседневной жизни времен Людовика Святого, о которых упоминал Эдмон Фараль в другой книге из той же серии, что и наша, оставались неизменными и во времена Жанны д'Арк и Франсуа Вийона. Конечно, структура любого человеческого общества, образ жизни и быт никогда не сохраняются в течение столетий незыблемо застывшими: положение крестьянина, ремесленника, горожанина и место, которое занимают по отношению к другим в государстве различные общественные классы — духовенство, дворянство, простой народ, — преображались, хоть и не слишком заметно, на протяжении этих трех веков. Но эволюция, различимая для историка, который по прошествии долгого времени сопоставляет свидетельства и документы, почти неощутима при исследовании литератором повседневной жизни эпохи, вертикального среза, идущего через поколения.
Понятно, что культура состоит не из одних только материальных элементов, и последние могут дать лишь очень приблизительное представление о жизни людей того или иного времени. Каким бы значительным ни было давление экономических или политических условий, они не способны полностью подчинить себе человеческую жизнь. Поэтому нам недостаточно выяснить, что те или иные люди ели и во что одевались: может быть, намного важнее узнать, как они думали, любили, молились...
В самом деле, нередко дух стремится вырваться за пределы сковывающих его материальных обстоятельств или расписать их обманчивыми красками, и одной из основных черт «осени Средневековья» являлось, как показал нам Йохан Хёйзинга, исследуя дух и сердце этого времени, стремление к побегу, желание искусственно приукрасить жизнь, создать собственными стараниями нечто контрастное грубой повседневной реальности, сотканной из насилия, страха и вероломства.
Времена скорби и искушения,
Век плача, ревности и мук,
Время слабости и проклятия,
Время, полное страха, порождающего всякую ложь...
Эпоха Жанны д'Арк — с 1407 г., когда Людовик Орлеанский был убит его близким родственником Иоанном Бесстрашным, до 1437 г., времени возвращения Карла VII в отвоеванную столицу, — представляет собой наиболее мрачную часть этой мрачной эпохи. К общим для всех причинам беспорядка и тревоги, с середины XIV в. охвативших всю Европу — экономическому застою или регрессу, социальному протесту, упадку Церкви и желанию реформ, — во Франции прибавились и гражданская война между арманьяками и бургиньонами, и английское нашествие, и иностранная оккупация большой части территории. Если сами эти эпизоды и выходили за пределы «повседневной жизни», они тем не менее не могли не сказываться на ней благодаря своему воздействию на физическое и нравственное состояние людей. Вот потому нам показалось необходимым после рассмотрения сословий и нравов деть место «пляске скорби», о которой пишет «Парижский горожанин», современник Жанны д'Арк, — тому трагическому кружению, которое, подобно «Пляске смерти», изображенной в изучаемую нами эпоху на кладбище Невинноубиенных младенцев, увлекло за собой правителей, священников, сеньоров, крестьян и горожан...

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. СОСЛОВИЯ И НРАВЫ

ГЛАВА I. КАРТИНА ЖИЗНИ
Королевство и домен. Местные особенности провинций. Население. Внутренние отношения. Медлительность сообщений и экономическая нестабильность. Передача известий. Огромные размеры Франции XV в.

Для людей, живущих в наши дни, Франция представляет собой четко очерченное географическое образование, страну, где осуществляется единая государственная власть, действующая и проявляющая себя во всех ее частях одинаково. Несмотря на местные различия, вызванные природными условиями, традициями и попросту человеческими характерами, в любом городе и любой деревне у французов преобладает чувство принадлежности к одному и тому же обществу, и чувство это усиливается не только благодаря почти полной общности языка, но и благодаря легкости связи внутри страны, быстроте распространения информации.
Совсем иной была Франция во времена Карла VI и Жанны д'Арк. Несомненно, и тогда существовало восприятие Франции, стоящей выше порожденного феодальным строем дробления земель и власти. Но ни очертания границ страны, ни ее политическая, административная и юридическая структуры не сообщали ей той монолитности, которая является одной из основных черт современного государства. И такое отсутствие единства, усугублявшееся затрудненным и замедленным сообщением между центром и провинциями и между самими провинциями, не только представляло собой основной фактор развития истории в то время, но и сказывалось на многих аспектах материальной и духовной жизни ее населения.
На востоке французское королевство в основном сохранило определенные в соответствии с Верденским договором границы — по Шельде, Маасу, Соне и Роне. Границы искусственные — по крайней мере, в нашем представлении, границы, плохо известные даже современникам, подразумевающие наличие анклавов, спорных территорий, которые никак не могли поделить между собой германская империя и французская монархия'. Последняя, особенно с конца XII века, стремилась распространить свое влияние на территории, расположенные на «земле Империи», где французский язык и французская культура считались родными. Отдельные области перешли под ее власть, как произошло с Барруа, родиной Жанны д'Арк, находившейся на границе имперской Лотарингии, с городом Лионом и Лионским графством, с Дофине, где старший сын короля Франции носил графский титул. Другие области, также французские, оставались за пределами королевства: Бургундское графство (Франш-Конте), Савойя и Прованс (где правила анжуйская династия чьи представители были близкими родственниками французских государей). К Средиземному морю у французского монарха оставался лишь небольшой выход в Лангедоке, с тремя портами: Нарбонном, заметно пришедшим в упадок к XV в., и намного более оживленным Сен-Жилем и Монпелье.
На юго-западе цепь Пиренеев скорее соединяла, чем разделяла жителей обоих склонов, чьи диалекты и образ жизни были сходными. А если на западе французское королевство простиралось до Атлантического океана, из этого вовсе не следует, что власть капетингского государя чувствовалась повсеместно на всей территории до его побережья. Напротив, там ее распространению мешали два «великих фьефа»: Бретонское герцогство на севере и Аквитанское герцогство на юге. Аквитания была поставлена в особое положение по отношению к французской монархии: в XII в. Генрих Плантагенет, ставший герцогом Аквитанским благодаря браку с наследницей герцогства занял английский престол; его преемники в качестве баронов по-прежнему признавали себя вассалами капетингских государей, но считали себя равными им в качестве королей. «Столетняя война» стала последним крупным эпизодом соперничества, существовавшего между ними в течение двух веков.
Как бы там ни было, но на деле господство короля было реальным лишь в пределах его владений, то есть в тех частях королевства, где между ним и его подданными не вставал феодальный правитель, обладающий истинной суверенной властью. На протяжении трех веков Капетинги стремились не к объединению Франции, но к тому, чтобы полностью подчинить себе, подменить собой являвшихся истинными местными государями герцогов и графов. К середине XIV в., когда всерьез начался конфликт между Францией и Англией, эта работа была еще далека от завершения: помимо Аквитании и Бретани на севере и на востоке существовали еще два больших феодальных владения: Фландрское графство и Бургундское герцогство. К тому же и создание «апанажей» для младших сыновей французского государя замедляло процесс воссоединения королевских владений: едва Бургундское герцогство успело после смерти герцога Филиппа де Рувра (в 1361 г.) отойти к королю, как перешло в апанаж Филиппу Храброму, младшему сыну Иоанна Доброго. А его брак с наследницей Фландрского графства привел к созданию фламандско-бургундского государства, могуществом и богатством соперничавшего с французским королевством.
Феодальная раздробленность оставила глубокий след не только в политической жизни, она отразилась самым существенным образом и на морали, на нравственности людей. Мало того, в рамках феодальных княжеств появились настоящие провинциальные «национальности»2. Территории, которые по прихоти передачи по наследству или благодаря военной удаче в течение нескольких веков жили под властью одной и той же местной династии, осознавали свое своеобразие. Провинциальное подданство стало пользоваться приоритетом по сравнению с подданством французским, а иногда противостоять ему. Наиболее типичен случай Аквитании, в течение двух веков политически объединенной с Англией. Крайне ошибочно было бы видеть в ней английскую «колонию» на континенте — и потому, что именно герцоги Аквитанские становились английскими королями, а не наоборот; и потому, что аквитанцы, несмотря на достаточно большое количество выходцев из Великобритании, обосновавшихся в герцогстве, нисколько не чувствовали себя англичанами. Но они не чувствовали себя и французами: их экономические интересы — продажа своего вина, торговля своей солью — равно как и желание избежать подчинения капетингским государям, чья власть могла оказаться для них куда тяжелее правления собственных герцогов, заставляли их тянуться к Англии. «Уж лучше нам быть с англичанами, которые дают нам свободу и не стесняют, чем подчиняться французам, — говорил хронисту Фруассару некий горожанин из Бордо. — Мы продаем англичанам больше вин, шерсти и сукна, значит, естественным образом больше склоняемся к ним».
В этом «автономистском» настроении различие языков или диалектов не играло той роли, которую естественно было приписать этому различию нам — с нашими современными представлениями о национальности. Аквитанцы, говорившие на окситанском французском, отличались и от сентонжцев, с их лангедойлем, языком северных областей, и от беарнцев, чей окситанский диалект был очень близок к испанскому языку. Во время битвы при Пуатье, в 1356 г., в рядах армии, которую принято называть «английскими войсками», больше всего было людей, говоривших на французском языке: гасконцев, перигорцев и так далее. Во времена Жанны д'Арк термин «арманьяки», которым обозначали суровых воинов, говоривших наполовину по-испански и завербованных коннетаблем Бернаром д'Арманьяком в своем пиренейском графстве, использовался, как это ни парадоксально, для обозначения «национальной» французской партии, возникшей в тот период, когда дофин Карл, лишенный наследства отцом, при поддержке «арманьяков» сражался с англо-бургундцами...
Подобное безразличие к языку было всеобщим. «Наваррцы, люди, принадлежащие к разным народам...», пишет Фруассар. Существование во Фландрском графстве двух различных лингвистических групп нисколько не препятствовало существованию фламандского национализма; то же самое происходило и в Бретонском герцогстве, с лингвистической точки зрения делившемся между французами и бретонцами.
Даже в провинциях, с давних пор объединенных принадлежностью к королевским владениям — Шампани, Турени, Лангедоке, — сепаратистские настроения оставались очень сильными, чему нередко способствовала и политика государей. Последние не осмеливались грубо задевать индивидуалистические настроения областей, долгое время живших вне королевской власти. Присоединение к домену сопровождалось ясно высказанным или молчаливо подразумевавшимся обязательством со стороны новой власти сохранить традиции, права и обычаи, существовавшие при прежнем режиме. Иногда даже, в знак расположения, местные привилегии не только подтверждались, но и увеличивались. Города, пользовавшиеся определенной муниципальной автономией, особенно ревниво оберегали свои права; во время тяжелого кризиса, который переживала Франция в начале XV в., они ставили собственные интересы — ив первую очередь соблюдение своих налоговых привилегий — выше общих интересов государства.
Королевская власть не располагала поддержкой стабильных учреждений, которые покрывали бы единой сетью все монаршие владения и позволяли бы уравновесить влияние центробежных факторов. Какими бы деятельными ни были бальи и сенешали, эти главные уполномоченные короля, повсюду они наталкивались на препятствие, созданное существованием все еще очень прочной сеньориальной власти: правосудие в значительной части оставалось в руках местных сеньоров; не было общей системы налогов, а кроме того, продолжало действовать правило, по которому король должен был покрывать расходы королевства за счет доходов — земельной рентой, феодальными правами, — полученных им со своего домена. Конечно, потребности войны все чаще заставляли короля просить «помощи» у всех своих подданных, но эта помощь оказывалась только в исключительных случаях. Провинции, как и «привилегированные города», всегда старались «не расслышать» монаршего обращения, и лишь после трудных переговоров король добивался от муниципалитетов или «генеральных штатов», представлявших главным образом класс буржуазии, финансового участия в ведении войны.
Кроме того, крупный феодальный и династический конфликт, столкнувший правителей Англии и Франции, способствовал также и повсеместному пробуждению феодального духа и регионального сепаратизма. Сельские и городские жители, в сущности, достаточно равнодушные к ссоре, которая лишь постепенно примет характер «народной войны», старались освободиться от все более тяжкого бремени, которое налагала на них затянувшаяся борьба. Знать, со своей стороны, видела здесь возможность частично вернуть себе утраченные за прошедшие годы независимость и власть. Причем не только наиболее знатные и могущественные сеньоры колебались, кому из двух противников стать союзником, кому подороже продать свою поддержку, но и мелкие бароны поступали аналогичным образом. Либо они с выгодой для себя сговаривались с англичанами, либо искали в конфликте двух королей случай уладить собственные разногласия с местными противниками. Вот почему если не наиболее важные, то, по крайней мере, наиболее показательные эпизоды истории того времени происходили скорее на местном, чем на национальном уровне.
Даже сами методы ведения войны в ту эпоху способствовали еще большему раздроблению и распаду государственной власти. Редкостью были великие битвы, когда в чистом поле сходились две сильные армии; «повседневную» войну вели мелкие отряды под командованием капитанов или, точнее, главарей банд. Граница между войной и разбоем была на деле весьма размытой: и в том и в другом случае главной задачей становилось обладание замками и крепостями, число которых с середины XIV в. начинает увеличиваться. Лучшую картину Франции того времени, несомненно, дал бы «атлас замков», каждый из которых представлял собой одновременно операционную базу и орудие господства над соседними областями. В то время как королевской власти не удалось установить выгодную для нее систему постоянных налогов, капитаны прибегали к реквизициям, требовали дань деньгами и натурой, заставляли оплачивать оказываемое ими покровительство. Незаконные поборы, совершаемые войсками, не являлись исключительными эпизодами, напротив, они были неотъемлемой частью самой войны; они, как уже было сказано, не только могли бы символизировать «общественное положение... основной признак эпохи», но способствовали раздроблению страны.
Мишле, рисуя портрет Франции сразу после битвы при Пуатье, пишет: «Обессилевшее, можно сказать, умирающее и не осознающее себя королевство лежало, уподобившись трупу. Пораженное гангреной тело кишело червями: под червями я подразумеваю разбойников — англичан, наваррцев. Вся эта мерзость разъединяла, отделяла один от другого члены этого жалкого тела. Его называли королевством, но на самом деле никаких генеральных штатов не существовало, вообще ничего генерального, общего, не было: ни сообщения, ни дорог, по которым можно было бы куда-нибудь добраться. Дороги превратились в скопища разбойничьих притонов, деревни — в поля битвы. Война шла повсеместно, и невозможно было понять, где враг, а где друг». Эта мрачная картина вполне годится и для изображения тех семидесяти лет, что отделяют восшествие на престол Карла VI от возвращения Парижа его преемником, лет, когда ссора между арманьяками и бургиньонами стала новым фактором разделения. «Нет больше ничего общего» — и кусочки растерзанной Франции начинают жить собственной жизнью, лишь редко и случайно вступая в какие-либо отношения с другими областями.
Тем не менее Франция в XV в. была очень большой страной, более обширной, богатой и населенной, чем любое другое государство христианского мира. Ее площадь была равна примерно пяти шестым площади современной Франции, численность ее населения составляла приблизительно пятнадцать миллионов душ, — согласитесь, плотность весьма и весьма значительная: большая была лишь в некоторых областях Северной Италии и Фландрии, а в Англии, Германии или Испании — намного меньше.
Из этого общего числа жителей лишь небольшую часть составляло городское население. Париж, насчитывавший тогда, если верить некоторым источникам, двести тысяч жителей, был исключительным и не знавшим себе равных городом христианского мира тех времен. В наиболее крупных городских центрах Фландрии, живших за счет работы ткацких станков, было не больше пятнадцати или двадцати тысяч жителей. Что касается столиц различных областей, они, как правило, далеко не дотягивали и до таких чисел: в Пуатье, в Ангулеме, в Лиможе конца XIV в. не набиралось в каждом и десяти тысяч душ населения. Но отсутствие многоэтажных домов и наличие внутри городских укреплений обширных «неурбанизированных» пространств, занятых полями или лугами, иногда приводило к тому, что город занимал площадь, несопоставимую с малой численностью его населения.
Зато в деревнях, особенно на богатых земледельческих равнинах, плотность населения, видимо, немного отличалась от современной, сегодняшней, сложившейся после исхода из сел, вызванного развитием крупных рабочих городов. Бич «Черной чумы», в 1346-1348 гг. обрушившийся на Европу, более или менее пощадил сельское население, меньше подверженное заражению, чем население городов. Правда, сельские жители больше пострадали от разрушений, причиненных войной, которая стерла с лица земли многие деревни.
Для того чтобы оценить «реальные» — в человеческом масштабе — размеры тогдашней Франции, надо определять их не расстояниями, а тем временем, которое требовалось на то, чтобы эти расстояния преодолеть. Сеть коммуникаций, обеспечивавшая связь между различными частями королевства, позволяла лишь очень медленное движение. Дело не в том, что дорог было мало: в конце XIII века Бомануар говорит о существовании, помимо «тропинок» (sentier) в три фута шириной и «дорожек» (voieres) шириной в восемь футов, еще трех категорий: «путей» (voies) в пятнадцать футов шириной, соединяющих между собой второстепенные населенные пункты, «дорог (chemins) шириной в тридцать два фута, проложенных между главными городами, и, наконец, «королевских трактов» (chemins royales) в пятьдесят четыре фута шириной, по которым можно было передвигаться на дальние расстояния и которые часто повторяли очертания древних римских дорог. Но классификация Бомануара представляется более или менее теоретической. Отсутствие постоянной системы содержания дорог превращала в те времена сеть путей сообщения в бессвязные обрывки такой сети. Города заботились лишь о том, чтобы чинить или улучшать те дороги, которые вели непосредственно к ним; сеньоров дороги интересовали только с точки зрения возможности получать пошлину за проезд по ним.
Когда состояние дорог позволяло, товары перевозили на телегах; но нередко, особенно в горных местностях, пройти по тропе могли только вьючные животные. Кроме того, существовали и другие препятствия, замедлявшие передвижение. Можно назвать целый ряд. Мосты на больших реках были редкостью, из-за этого путешественникам приходилось пускаться в долгий обходной путь. Война требовала средств, поэтому больше стало мест, где собирали дорожную пошлину, и все тому же путешественнику всякий раз приходилось задерживаться на неопределенное время. Наконец, повсюду было небезопасно, и иногда это обстоятельство нарушало все торговые отношения.
Было бы очень интересно найти возможность для уточнения средней скорости передвижений по дорогам Франции, это позволило бы представить себе истинные размеры Франции в XV в. Но те немногочисленные данные, какими мы располагаем, имеют отношение чаще всего к перемещениям или связям, носившим исключительный характер, и не могут послужить основой для общей оценки. Правители передавали письма или приказы с гонцами, которые, оседлав добрых коней, развивали удивительную скорость и могли за день проехать до восьмидесяти километров (используем здесь нынешнюю систему мер). Посланные из Авиньона папские гонцы добирались до Лиона за два дня, до Орлеана — за четыре, до Брюгге — за восемь. Но в среднем всадники, как правило, преодолевали за день меньше пятидесяти километров. Путь от Вокулера до Шинона занял у Жанны д'Арк и ее спутников — скакавших главным образом по ночам, но стремившихся добраться поскорее — одиннадцать дней.
Разумеется, повозки двигались еще медленнее. И потому водные пути, позволявшие перевозить намного более тяжелые грузы, играли куда более значительную роль в движении товаров, чем те, что шли по суше. Маленькие речки, на которых впоследствии навигация полностью прекратилась, были в эпоху Орлеанской Девы очень оживленными, как например Шаранта, «носившая военные суда на двадцать шесть лье и больше», пуатевинская Севра и даже Ле, также «носившая военные суда».
Медлительность связей, а иногда и полное их прекращение, вызванное войной и разбоем, способствовали разобщенности экономической жизни, в значительной степени сохранявшей местный или региональный характер. Невозможность быстрого перемещения продуктов из одной части королевства в другую могла привести к тому, что одновременно с изобилием в одной из областей в другой, расположенной не так уж далеко от первой, свирепствовал голод. Именно этим, равно как и частыми денежными изменениями, объясняется удивительная нестабильность стоимости жизни и резкие перепады цен. В современном мире стоимость жизни также может быстро изменяться; тем не менее этот процесс представляется достаточно равномерным, и график его выглядел бы плавной кривой. В XV в. все было совсем по-другому: «Дневник Парижского горожанина», записки современника Карла VI и Карла VII, показывает нам внезапные и значительные скачки цен в ту и другую сторону, в зависимости от того, насколько свободными были связи столицы с кормившими ее областями. И потому совершенно бессмысленно пытаться определить «среднюю стоимость» жизни даже на протяжении очень короткого периода.
С известиями любого рода все обстояло точно так же, как с товарами: их передача была медленной и ненадежной, зависела от всех случайностей и превратностей жизни, находилась под постоянной угрозой. Не существовало никакой единой организации, которая занималась бы доставкой почты: у правителей были собственные «верховые» (chevaucheurs), с которыми посылали письма; университеты старались обеспечить контакт на больших расстояниях, с тем чтобы дать преподавателям и студентам возможность сохранять связь с родными местами. Иногда крупные торговые дома устраивали для себя «почту»: Жак Кёр во времена своего наибольшего могущества располагал сетью курьеров, которые помогали ему поддерживать связь с многочисленными «филиалами». Но все это — случаи исключительные; как правило, доставка писем носила случайный характер: частные лица, которым не по средствам было посылать гонцов, обращались к путешественникам, а чаще всего — к торговцам, с просьбой доставить письма по назначению. Такие «случайные» гонцы способствовали и распространению важных известий, которые при этом рисковали дойти в искаженном виде, что неизбежно при устной передаче или при наличии множества посредников. «Хроника» венецианца Морозини, увлекательная для нас, поскольку показывает реакцию общественного мнения на события, связанные с Жанной д'Арк, кроме того, очень интересна и тем, что с точностью указывает дату, когда некоторые важные известия дошли до Брюгге, где у Морозини были корреспонденты, а затем до Венеции. В наиболее благоприятных случаях — в тех, когда новость из Франции, полученная в Брюгге, могла попасть в письмо, которое немедленно вслед за тем отправлялось, — передача новостей занимала примерно три недели (известие о высадке английских войск в Онфлере 22 сентября 1415г. было получено в Венеции 16 октября); но случалось и так, что вести шли куда дольше: информация о поражении французской армии при Вернее 17 августа 1424 г. дошла до Венеции лишь месяц спустя, 22 сентября. И при этом не следует забывать: несмотря на то что этап в Брюгге удлинял путь, оживленность торговых связей между Фландрией и большим итальянским портом позволяла передавать известия достаточно быстро. Между областями, расположенными ближе одна к другой, но в стороне от главных торговых путей, связь могла быть намного более замедленной.
Как отличить истину от лжи в потоке новостей, принесенных гонцами, бродячими торговцами, путешественниками, солдатами? Даже в 1789 г., когда существовали превосходная сеть дорог и система государственной почты, очень далекие одна от другой местности были охвачены одним и тем же «Великим Страхом», вызванным распространением фантастических известий, что же говорить о более далеких временах... В XV-XVI вв. «Великие Страхи» случались то и дело: при известии — истинном или ложном — о приближении шайки «разбойников» города принимались готовиться к обороне, «мобилизовывали» своих жителей, поспешно чинили укрепления и рассылали эмиссаров по соседям, выясняя, как продвигается вражеское войско. Зато отряд всадников вполне мог, ничем не выдавая своего приближения, внезапно оказаться у стен беззащитного города и с легкостью завладеть им...
Говоря об эпохе Религиозных войн — столь напоминающей во многих отношениях времена Столетней войны, — один из современных историков написал: «Не покажется ли, что мы гонимся за неглубокими парадоксами, если попробуем сказать, что Франция эпохи Религиозных войн вспоминается нам при мысли о современном Китае и о его прошлом? Чудовищные гражданские войны, иностранные нашествия, массовые убийства, голод, затерявшиеся среди бескрайних пространств города, замкнувшиеся в себе, окруженные стенами, где ворота с наступлением ночи запираются... Незаметно пробираясь от одного города к другому, партизанский отряд может проложить себе дорогу от Верхней Сычуани до Шаньдуна... Точно или почти точно то же — истощенная, изнемогающая Франция последних Валуа, по которой бродят шайки местных или пришлых головорезов». Образ обширной страны, разделенной, раздробленной, растерзанной войной и разбоем, до мельчайших черточек подходит для изображения Франции при Карле VI и Карле VII — «огромной Франции XV в...».

ГЛАВА II. СЕЛЬСКАЯ ЖИЗНЬ
Благоденствие Французского королевства. Сельский пейзаж и земледельческая техника. Состояние земель. Жизнь крестьянина и деревни

Когда в 1346 г. войска английского короля высадились в Нормандии, они, по словам Фруассара, увидели «страну, всем изобилующую и плодородную, амбары, ломившиеся от зерна, дома, полные всевозможных сокровищ, богатых горожан, возы и повозки, лошадей, свиней, овец, баранов и лучших в мире быков, которых выращивают в этих краях». Три четверти века спустя, накануне другого нашествия, герцог Эксетер объяснял британскому парламенту все выгоды, какие сулило Англии завоевание Франции, «страны плодородной, приятной, щедрой, где есть богатые и великолепные города, бесчисленные замки, более восьмидесяти обильно населенных провинций, более тысячи благоденствующих монастырей и девяносто тысяч церковных приходов».
То же впечатление богатой и плодородной страны создает и анонимный трактат середины XV в. «Спор герольда Франции с герольдом Англии», где каждый из собеседников старается убедить другого в превосходстве своего государства. Если герольд Франции и признает, что в некоторых областях — в особенности по «рудной» части — Англия может одержать верх, то он с гордостью подчеркивает превосходство Франции во всем, что производит земля: «У нас любое зерно в таком изобилии, что все наши соседи к нам за ним посылают, потому как земля Франции, слава Богу, очень плодородна, и у нас много вещей, которых у вас нет: в первую очередь — вино, лучший из всех напитков, существующих на свете; вино во множестве делают по всей Франции, вина разнообразные, крепкие, красные и белые, какие угодно, и их так много, что наши землепашцы совсем не пьют ячменного пива, а пьют только вино... Кроме того, у нас есть орехи и оливки, из которых делают масло, и миндаль, и смоквы, и красильные растения, и многие другие вещи, а их у вас нет совсем... Кроме того, у нас есть всевозможные чудесные плоды, и летних плодов так же много, как и зимних...».
В самом деле, именно в дарах земли, богатой от природы и хорошо возделанной сельским населением, чья плотность была очень высокой, и заключалось главное богатство Франции XV в. Ни одна область в стране не могла бы соперничать в промышленной деятельности с Северной Италией или Фландрией; города — за исключением Парижа — были небольшими и незначительными; «крупная торговля» по всей территории, находилась, по большей части, в руках иностранцев, в основном — итальянцев. Даже в городах люди наживали состояние главным образом благодаря доходам от земли, да и само городское население всегда включало в себя немалую долю крестьян, которые обрабатывали расположенную вне укрепленных городских стен и принадлежавшую им или взятую в аренду у городских владельцев землю. Иными словами, Франция эпохи Жанны д'Арк представляла собой преимущественно крестьянское государство.
К сожалению, повседневная жизнь деревень почти не оставила следов в литературных текстах или хрониках того времени. Летописцы, целиком поглощенные изложением рыцарских «подвигов», лишь изредка, вскользь и с презрением упоминают о «мужланах», и шаблонный портрет крестьянина, который мы можем найти у современных Орлеанской Деве писателей и моралистов, всегда складывается из одних и тех же черт: грубости, скупости, трусости. Что же касается архивных документов, которые дают нам крайне интересные сведения о юридическом положении землевладельцев и об эксплуатации земель, то о материальной жизни сельских жителей в них упоминается лишь между прочим.
Однако нельзя не вспомнить об искусстве миниатюристов: это дивное отражение времени иногда приводит нас и в деревню, а календари в часословах рассказывают о «трудах и месяцах» крестьянской жизни. Свидетельства, конечно, страдают неполнотой, поскольку из года в год повторяются всегда одни и те же мотивы: жатва, сбор винограда, сбор желудей — но сведения, приведенные в календарях, бесконечно ценны благодаря реализму подробностей.
Сельский пейзаж в изучаемую нами эпоху основными своими чертами мало отличался от того, который мы знаем сегодня. Восточные области королевства — Фландрия, Пикардия, Шампань — так же как и равнины в окрестностях Парижа, представляли собой панораму вытянутых в длину и ничем не огражденных полей и деревень, теснящихся вокруг колоколен. Так как же все-таки выглядела Франция того времени? На востоке преобладали леса, дома были рассыпаны среди огороженных полей, над которыми кое-где возвышались деревья. Южные области были на вид более разнообразны: тут и неравномерно распределенные по ландшафту, то открытые всем ветрам, то разделенные живой изгородью поля, тут и оливковые рощи (ныне исчезнувшие), тут и виноградники, и плодовые сады на склонах холмов. Похоже, но и не совсем похоже: невозделанные земли занимали в те времена куда больше места, чем сейчас. Леса и ланды покрывали значительную часть поверхности земли. Да, разумеется, это были земли невозделанные, но тем не менее отнюдь не бесплодные и не бесполезные, поскольку именно такие участки служили общинными выгонами для скота, принадлежавшего соседним приходам, которые поставляли подстилки и корм для него. Совсем не такой, какой стала впоследствии, — с тех пор как государственная власть принялась оберегать угодья от ущерба, причиняемого скотом, — была тогда и лесная жизнь: на опушках могли мирно пастись коровы, овцы или козы, а в дубовых рощах огромные стада полудикого вида свиньей, погоняемых пастухами, неизменно искали желуди. Кроме того, необходимость давать земле отдых, оставляя под паром часть полей, каждый год давала животным дополнительные пастбища. Резюмируя, скажем, что землю в тот период, о котором идет речь, использовали более полно, но менее интенсивно, чем в наши дни.
Несмотря на то что число культур, которые выращивались в те времена, было меньше, чем сейчас, сельскохозяйственный пейзаж выглядел более разнообразным. В самом деле, каждая из провинций старалась как можно более полно удовлетворить собственные потребности, поскольку деревни, как правило, поддерживали экономические связи лишь с ближайшими городами. Повсюду на первом месте среди культур оказывались зерновые, но, если не считать очень богатых земель, пшеницы сеяли намного меньше, чем ржи, ячменя и овса; на гранитных почвах Бретани и в центральной части страны она уступала место «черному зерну» — гречихе. Значительную роль играли «текстильные» растения — лен, конопля: благодаря этому всегда хватало сырья не только для ткацких станков в соседних городах, но и для прялок крестьянских хозяйств. Другим непременным элементом любого крестьянского хозяйства были ульи. Везде самое почетное место отводилось виноградной лозе, даже в областях с холодным влажным климатом, где вино получалось очень и очень невысокого качества: виноградники в те времена существовали во Фландрии, в Нормандии и даже в Бретани. И дело заключалось не только в необходимости повсеместно делать вино, без которого не обойтись при совершении литургии. Вино испокон веков, а в ту эпоху особенно, считалось «благородным» напитком, и торговать им чаще всего оказывалось выгодно. Не случайно же «французский герольд» с презрением относится к англичанам, потребляющим ячменное пиво, и с гордостью подчеркивает, что его соотечественники-земледельцы пьют только вино. Выращивание лозы приобщает к «благородству», «знати» — так считалось во времена, о которых мы сейчас говорим. И потому виноградная лоза была предметом особых забот: в каждой местности под виноградники отводили наиболее подходящие почвы, а кроме того, пристально следили за тем, как растет лоза, заботливо собирая урожай по осени. Если бы мы могли перенестись в тогдашнюю Францию, то непременно заметили бы: даже там, где поля ничем не огорожены, виноградники окружены стенами; горожане навещают принадлежащие им виноградники, расположенные в предместьях, и лично наблюдают за ходом работ. Государственная власть, муниципальная или феодальная, также проявляет интерес к винограду, который дает возможность пополнить не только запасы продовольствия, но и казну: предназначенный на продажу виноград и созревающее в погребах вино позволяют собирать большие налоги: не зря же у городских ворот или ворот замков ставились специальные столы — они были нужны для учета повозок, которые возвращались, нагруженные виноградом, и взимания положенной за въезд платы. Было предусмотрено буквально все, что способно принести доход. К примеру, для того чтобы не допустить какого бы то ни было обмана, как правило, запрещалось собирать урожай, прежде чем властями будет дан «сигнал» или «объявление» о начале сбора винограда. То, что производили мелкие виноградники, рассеянные по всему королевству и по большей части дававшие вполне заурядное вино, направлялось в основном на местный рынок. Большие виноградники Борделе и Бургундии, не только расположенные в местности с наиболее благоприятными условиями, лучшими почвами и климатом, но и обладавшие удобным доступом к водным путям, напротив того, снабжали рынок международный, а он был огромным.
Сельскохозяйственная техника, унаследованная от многовековой традиции, не претерпела существенных изменений с конца Средневековья до середины XIX в., и повседневная жизнь наших деревень в тех местах, куда еще не проникла механизация, даже сейчас напоминает миниатюры, украшающие рукописи XV в. Для вспашки земли в наиболее развитых сельскохозяйственных областях использовали двухколесный плуг с двойной рукояткой, впрягая в него пару быков; местности победнее, да, в общем, и вся южная часть королевства оставались верными римской бесколесной сохе, не так глубоко входившей в землю. Жали, как правило, серпом, но для того, чтобы срезать траву, крестьянин брался за косу. Борона, которую тащит могучий першерон; двухколесная или четырехколесная повозка, нагруженная сеном или чанами с виноградом; мужчина, опустившийся на колени, чтобы связать сноп; косарь с подвешенной на боку сумкой для точильного бруска; женщина, опирающаяся на деревянные вилы, — все эти картины повседневной сельской жизни кажутся вечными, как будто существовали всегда. Только костюмы порой напоминают нам, что речь идет о другом веке: крестьянин одет в блузу или короткую куртку и подобие юбки, прикрывающей верхнюю часть ноги; в летнюю жару он иногда остается в одной рубахе и прикрывает голову от солнца соломенной шляпой. На женщинах длинные приталенные платья с облегающим корсажем; во время работы они подбирают подол, выставляя напоказ белую нижнюю юбку.
Каким покоем, какой счастливой жизнью веет от этих картинок! Но подобное ощущение совершенно не соответствует действительности того времени. Историки, как правило, противопоставляют причиненным войной разрушениям того времени период возрождения, каким стал конец царствования Карла VII; на самом же деле разрушение и возрождение в течение столетия постоянно чередовались. В мирные или хотя бы относительно спокойные и безопасные времена крестьяне выбирались из-за городских стен, покидали леса и укрепленные церкви, где искали убежища, и пытались привести в порядок разбитые дороги, восстановить поля, отстроить разрушенные или сгоревшие деревни. Однако то и дело на смену ритму чередования времен года, чему подчинена крестьянская жизнь, приходил хаотический ритм войны, который в некоторых регионах — к примеру, в Нормандии — в начале XV в. в течение почти сорока лет был неизменным фоном повседневной жизни.
Упорное стремление вернуться к прерванному занятию, восстановить то, что было разрушено, должно быть, составляет непременную черту крестьянского характера. Возможно, ее отчасти можно объяснить особенно тесной связью, существующей во Франции между «вилланом» и землей: почти не будет преувеличением сказать, что с конца Средневековья крестьяне, по большей части, сделались собственниками возделываемой ими земли. Конечно, речь не идет о полном праве собственности в том смысле, какой придавали этому термину римское право и позже Кодекс Наполеона. Земля оставалась включенной в систему зависимости, которая отличала, с социальной точки зрения, феодальный строй. Она представляла собой «лен», за пользование которым держатель должен был отдавать сеньору положенную ему и установленную в незапамятные времена плату. Но при соблюдении этого условия крестьянин имел право завещать, продавать и даже делить на части свое владение. Собственно говоря, ограничение права собственности было не более заметным, чем то, какое возникает в современных обществах с либеральной структурой из-за вмешательства государства, взимающего налог на землю и то, что на ней растет, и требует налог в случае продажи или наследования.
Кроме того, если некоторые феодальные права — такие как шампар, полевая подать или некоторые виды оброка, которые существовали в разных местах под различными названиями, но сводились к взиманию с крестьян определенного процента урожая, — сохраняли, по самой природе своей, почти постоянный размер, то с денежным поземельным оброком, реальный размер которого уменьшался, находясь в постоянной зависимости от столь же постоянной девальвации денег, дело обстояло по-другому. Тем не менее обычай устанавливал размер такой платы, и сеньор не мог произвольно ее увеличивать. Даже причиненный войной ущерб, так серьезно сказывавшийся на материальной жизни земледельца, порою мог обернуться к его выгоде: для того чтобы восстановить поля на разоренных землях, сеньорам-землевладельцам, а также горожанам, которые приобрели «цензивы» в равнинной местности, приходилось соглашаться на условия, более прибыльные для тех, кто хотел там обосноваться. Сюда входили замена прежних пропорциональных податей твердой платой, временное освобождение от налогов или снижение налогов до восстановления владения и так далее. Уменьшение доходов — следствие девальвации денег — вынуждало сеньоров сдавать в аренду, заключая контракты на определенный срок, в том числе и свои «заповедные» земли: арендные договоры на срок, сдача земли в аренду и особенно испольщина, чем дальше, тем чаще, становились все более обычным делом, и это приводило к разобщению двух элементов, которые феодальный режим объединил в руках класса сеньоров: государственной власти и земельного господства над арендаторами владений.
Но сами крестьяне не замечали облегчения участи своего класса, слишком уж медленно происходила, хотя все-таки происходила, эволюция. Крестьянин ощущал главным образом тяжкие повинности и бедствия, которые обрушивали на деревни природа и люди. Если обычные повинности феодального строя понемногу уменьшались, то это облегчение компенсировалось — и, должно быть, с лихвой — различными поборами, взимаемыми от имени короля и возраставшими из-за расходов на войну. «Увы, — говорил Жерсон в адресованном королю послании от имени Университета, — как только бедный человек уплатит все налоги, подати, оброк и налог на соль, заплатит за аренду, оплатит шпоры и штаны короля, и пояс королевы, придумают новый налог, явятся сержанты и отнимут у него горшки и соломенную подстилку. У бедняка и корки хлеба не останется...»
Вот из-за всего, перечисленного выше, современному исследователю и трудно, очень трудно составить себе ясное представление о том, как «в среднем» жили крестьяне. Понятно, что, как и во все времена, существовала большая разница между богатыми крестьянами, у которых было достаточно земли, чтобы прокормить себя и свою семью, и сельскохозяйственными работниками — в Аквитании их называли «brassier» — батраками, полагавшимися лишь на труды собственных рук. «Французскому герольду», похвалявшемуся достатком французских земледельцев, — пивших, по его словам, только вино, — можно было бы и следовало бы возразить словами сэра Джона Фортескью, который, проехав через северные области Франции в начале царствования Людовика XI, заметил: «Крестьяне пьют одну только воду, едят картошку с очень темным хлебом, сделанным из ржи. Мяса они не видят, разве что иногда немного сала или же требуху и головы животных, которых они забивают, чтобы ими питались местные дворяне и торговцы. Они не носят никакого шерстяного платья, только убогую куртку поверх нижней одежды из грубого полотна, которую называют блузой. Их штаны, сшитые из той же ткани, едва доходят до колен, где закрепляются подвязками; ноги остаются голыми...».
Деревенский дом, как правило, представлял собою примитивно слепленную жалкую лачугу с глиняными или саманными стенами, укрепленными дранкой. Черепичные или шиферные крыши встречались главным образом в городе; в деревнях кровлю крыли соломой, а в лесистых местностях — гонтом (узкими деревянными планками). Окна прорубали редко, а если и делали их, то — маленькие, как правило, все помещение освещалось только через дверь. Оконное стекло, которое даже в городе считалось роскошью, в деревнях не использовали вовсе, заменяя промасленной бумагой или промасленным же пергаментом. Зимой, поскольку настоящего очага в доме не было, огонь раскладывали просто посреди главной комнаты, дым уходил черед проделанную в потолке дыру; для того чтобы сберечь тепло, иногда все отверстия, кроме двери, закладывали сеном. Меблировка повсеместно была более чем скудной: для самых бедных крестьян даже кровать надолго осталась неведомой им роскошью, они спали на соломе, и вся обстановка состояла из сундуков и хлебных ларей. В домах зажиточных крестьян иногда можно было увидеть буфеты и поставцы с оловянной, а то и серебряной посудой. Но вся хозяйственная утварь и здесь обычно была глиняная.
Таким образом, картина человеческой жизни в XV столетии выглядит крайне убогой, но в ту пору жизнь каждого отдельного человека куда больше, чем в недавнем прошлом, была подчинена жизни общества, к которому он принадлежал. Крестьянин не только входил в религиозную общину, которую символизировала приходская церковь с ее святым покровителем и ее колокольней. Само сельское хозяйство — особенно в регионах «открытых полей» — воспринималось как общее дело. Жатва, сенокос, сбор винограда ни в коем случае не являлись заботой личной или семейной: труд всех жителей деревни подчинялся одному и тому же аграрному календарю.
Кроме того, пусть даже сельских «муниципалитетов» и не существовало, потребность в том или тех, кто заправлял бы касающимися всех делами, осуществлял взаимоотношения с королевской или феодальной властью, заставляла крестьян выбирать из своей среды хотя бы временных представителей. Благодаря свидетельским показаниям на оправдательном процессе Жанны д'Арк мы знаем, что на ее отца были возложены обязанности такого рода в Домреми. Те же свидетельские показания приобщают нас к повседневной жизни деревни, и не только тогда, когда показывают нам Жанну, которая помогает отцу в полевых работах, пасет скот или сидит за прялкой рядом с матерью; там же упоминается и о праздниках, на которые по определенным датам собираются все жители деревни вместе с местным сеньором и его семьей, устраивая обеды на траве и танцы на лужайке. «Когда в замке происходили радостные события, местные сеньоры и их дамы отправлялись развлекаться в "Шалаши Дам". В Лотарево воскресенье, которое мы называем также родниковым воскресеньем, и в некоторые другие дни теплого времени года господа приводили с собой простых парней и девушек. В это воскресенье по обычаю вся деревенская молодежь, парни и девушки, отправлялась к "Дереву Дам", и там устраивались игры и танцы. Жаннетта приходила играть и плясать вместе с нами; как и все мы, она приносила с собой хлебец, а потом отправлялась пить из родника, вокруг которого росла смородина. Еще и сегодня люди приходят к "Дереву Дам", и все осталось по-прежнему, и хлебцы, и игры, и танцы»8.
Как и в другие эпохи, прелести простой сельской жизни служили источником вдохновения для поэтов, противопоставлявших эту мнимую идиллию пустому и искусственному существованию в замках и дворцах:
В тени дубров, под сению сплетенной,
Журчаща близ ручья, где ключ студен,
Я хижину узрел в листве зеленой, -
Гонтье там ел и госпожа Элен
Сыр свежий, масло, сливки и творог,
Орехи, груши, яблоки, погуще
На серый хлеб крошили лук, чеснок,
Их посолив, дабы пилось полутше.
Так пишет Филипп де Витри в «Вольном Гонтье», весьма популярном в XV в. сочинении. Но этим идиллическим мечтаниям горожанина Франсуа Вийон насмешливо противопоставляет жизнь жирного каноника, «сидящего на пуховых подушках... в теплой и хорошо убранной комнате», заключая описание следующим выводом:
Если бы Вольный Гонтье и его подруга Элейна Пожили бы такой сладкой жизнью. Они и сухой корки не дали бы... За эти луковицы, портящие дыхание. Приятна жизнь в свое удовольствие...
И крестьянин, как, впрочем, и во все времена, завистливо вздыхал, представляя себе, какую легкую жизнь ведут люди в соседнем городе...

ГЛАВА III. ГОРОД И ГОРОДСКАЯ ЖИЗНЬ
Городской пейзаж. Уличные зрелища: процессии смертные казни, народные игры и развлечения. «Въезды» правителей. Театр в городской жизни. Низы общества: нищие, воры-«пилигримы» и бродяги
Контраст между городом и деревней был менее заметным, а граница — более определенной, чем сегодня Средневековый город распространяет свое влияние на окружающую его равнину, предместья становятся его продолжением, он располагает экономической и даже политической властью над пригородом. Его обитатели -духовенство и простые горожане — имеют собственность за пределами городской стены и иногда отправляются лично присматривать за уборкой урожая- муниципальные власти стараются направить то, что производят соседние деревни, на городской рынок, чтобы обеспечить защиту от голода. И наоборот, сельский пейзаж проникает за городские стены: между застроенными кварталами остаются обширные поля и луга и на улицах можно увидеть повозки, груженные сеном соломой и навозом.
Тем не менее укрепления определяют границу города и противопоставляют его окружающей равнине Нет ни одного сколько-нибудь значительного города, который не был бы обнесен укрепленной стеной. Конечно не везде были высокие зубчатые стены с бойницами башни и крепкие ворота, многие города довольствовались простой и не в лучшем состоянии оградой, которую наспех латали в минуту опасности, укрепляя слабые места камнями, стволами деревьев и утрамбованной землей. Однако и такая ограда обозначала материальные и, можно сказать, моральные пределы города: жители предместья не могли рассчитывать на его покровительство и не пользовались привилегиями, положенными тем, кто обладал званием горожанина. Во время войны, когда над городом нависала угроза, ими намеренно жертвовали: ворота в крепостной стене запирались, все средства обороны собирались на укреплениях. Предместья оказывались в руках врага, если только их не разрушали заранее, чтобы тот не мог в них укрыться.
Если взглянуть на город с высоты укреплений, глазу открывалась путаная картина, на неясном фоне которой вырисовывались мощные башни жилищ сеньоров и церковные колокольни, а в епископальных городах — громады кафедральных соборов. Рядом с небольшими городскими домами (в них редко было больше двух этажей) эти строения выглядели особенно величественными, и весь город словно жался к подножию возвышавшихся над ним церквей.
Некоторые города строились по правильному, иногда даже геометрически четкому плану. Как правило, речь идет о так называемых «новых городах» (villeneuve) или «бастидах», которые возводили по заранее утвержденному плану. Но такие города представляли собой исключение, и ни один из них не числился среди первых городов королевства. Обычно рост и развитие города происходили без всякого плана; иногда в его стенах были заключены несколько поселений — епископальный город, укрепленный город, монастыри, — каждое из которых развивалось по-своему. Потому что укрепления, определявшие границы города, далеко не всегда определяли его форму: в одном месте дома лепились к крепостной стене, и их крыши приходились вровень с дозорным путем; в другом месте внутри стен помещались обширные поля, откуда доносились звон косы и мычание скота. Островки зелени были заключены и среди домов: сады при домах горожан или сеньоров, поля внутри монастырских стен, иногда даже луга в сырой низине, оставшейся незастроенной среди перенаселенного квартала.
Впечатление путаницы, возникшее благодаря спонтанности развития города, усиливается, когда мы от городских укреплений направляемся к центру. Никаких свободных просветов, нигде глазу не открывается широкая перспектива. Ширина главных улиц не превышает нескольких метров. Очертания их остаются неровными, они то расширяются, то сужаются так, что по ним с трудом протискивается упряжка. Площади редко (разве только в «новых городах») имеют правильную форму, скорее, это перекрестки, где сходятся несколько улиц; в центре такой площади иногда можно увидеть крест, источник или колодец, где окрестные жители запасаются водой. Никаких статуй: только во времена Возрождения городские площади начинают украшать изображениями прославленных людей. Скульптура размещается лишь на церковных порталах, реже украшает вход в богатые дома. Мощеные улицы все еще являются исключением, лишь наиболее значительные магистрали могут похвастаться грубой и неровной мостовой. Ручей, бегущий посреди улицы, представляет собой канализационную систему, куда стекает грязная вода из соседних домов и где оставляют свои следы стада или тягловый скот. Напрасно муниципальные власти запрещают выбрасывать мусор на улицу или заставляют домовладельцев подметать улицу перед фасадом. Отсутствие систематической уборки отходов превращает улицу в настоящую помойку. В наиболее выгодном положении оказываются города, выстроенные на склонах холмов: сильный дождь иногда смывает в ближайшую речку отбросы и загрязненную воду. Но там, где эта естественная уборка отсутствует, от улиц исходит тошнотворный запах, проникающий и в дома. Тем не менее гигиенические процедуры не были совершенно чужды людям того времени, о чем свидетельствует достаточно большое число общественных бань и парилен даже во второстепенных городах, равно как и исследования, которыми время от времени занимались врачи с целью борьбы с эпидемиями. Но решение проблемы общего оздоровления города превосходит — и долго еще будет превосходить — материальные возможности.
Даже в самые солнечные дни улица остается затененной во многих местах, потому что она узкая, извилистая и над ней нависают верхние выступающие этажи домов, стоящих по обе ее стороны. Дома, как правило, с высоким щипцом, и островерхие крыши вырисовываются на фоне неба зубчатой линией. Здания, целиком выстроенные из камня, встречаются редко, и в современных эпохе документах это непременно оговаривается. Дерево, штукатурка, смешанная с глиной солома соединяются в одном строении; выступающие балки, раскрашенные, а иногда и резные, обрисовывают остов здания и обрамляют окна и двери на фасаде.
В торговых кварталах первый этаж отводят под лавку или «рукодельню», причем стол или прилавок так далеко выдаются наружу, что иногда «по главным улицам не могут пройти ни люди, ни лошади». Многие улицы специализируются на чем-то одном, на них сосредоточена большая часть заведений одного ремесла, которое и дает им название: улица Пергаментщиков, Кожевенная улица. Прохожие могут поверх прилавков наблюдать за работой подмастерьев; в самом деле, во избежание каких-либо упущений или брака запрещалось работать иначе как только под присмотром клиента. Вывеска, иногда нарисованная или вырезанная на фасаде, иногда представлявшая собой висящую над улицей металлическую конструкцию, отличает дом от соседних строений и компенсирует отсутствие какой бы то ни было нумерации.
Те величественные здания, главным образом церкви, которые отчетливо вырисовывались во весь рост, когда на них смотрели с городской стены, теперь словно растворяются в массе домов, которые иной раз пристраиваются к церковным стенам. Лавочки или столы бродячих торговцев располагаются между аркбутанами или наружными апсидами. Церкви участвуют и в повседневной жизни города, звоном своих колоколов размеряя ее ритм. И в самом деле, вся городская жизнь пронизана колокольным звоном; у каждой церкви, у каждого монастыря и даже у самой маленькой часовни есть свой набор колоколов, одни гудят басом, другие звенят, их голоса смешиваются или сменяют друг друга на протяжении всего дня, оповещая о начале или окончании работы, о церковных службах, о радостях и печалях. По большим церковным праздникам или в честь великих событий — заключения мира, избрания нового папы, торжественного въезда государя или правителя — все колокола принимаются звонить разом, покрывая своим гулом прочие городские шумы.
Пока не стемнеет, пока колокол или часовой не подадут сигнал тушить огни, улица шумит и полна движения. Из открытых лавок вылетают стук молотков, визг напильников, грохот ткацких станков или жужжание прялок; водоносы, торговцы дровами и углем тащат грузы и вовсю расхваливают свой товар; поводки оглушительно громыхают по неровной мостовой, иногда цепляясь за выступы домов или за каменные тумбы, защищающие фасады. Во время сбора винограда повозки доставляют в подвалы и винные погреба богатых горожан полные ягод чаны. Иногда, под крики пастухов, медленно движется стадо, заполняя дорогу во всю ее ширину и перекрывая движение; или же проезжает знатный сеньор в сопровождении своих солдат в полном вооружении, заставляя прохожих вжиматься в дверные проемы.
Разумеется, в каждом городе есть свои наиболее оживленные улицы, свои перекрестки и площади, где по преимуществу собираются праздные зеваки. За неимением другого свободного пространства иногда местом для прогулок горожан становится кладбище. Личная жизнь каждого, равно как и общественная жизнь, протекает по большей части на улице. Только обеспеченные люди располагают жилищем достаточно удобным для того, чтобы проводить в нем досуг; у сирых и убогих нет ни малейшей возможности проводить время в тесных и темных (оконное стекло было роскошью, которую мало кто мог себе позволить, а промасленный пергамент пропускал лишь очень скудный свет) домишках. Для простого люда улица представляла собой постоянно обновлявшееся зрелище и позволяла в какой-то мере приобщиться к жизни великих мира сего или хотя бы полюбоваться ее великолепием... Ведь некая стыдливость, а может быть, и осторожность, в более поздние времена заставлявшая богатых наслаждаться своим богатством втайне и стараться не выставлять роскошь напоказ перед менее обеспеченными классами, были совершенно неведомы людям Средневековья. Правители, знатные сеньоры, богатые горожане с удовольствием и гордостью демонстрировали то, чем обладали. Улица была общественным владением, где роскошь одних соседствовала с нищетой других, где сталкивались самые несовместимые аспекты общественной жизни. Но здесь же богатые и бедные иногда соединялись ради общих проявлений профессиональной, политической или религиозной жизни.
Среди таких проявлений наиболее частыми событиями были процессии. Некоторые из них объединяли людей, занятых одним и тем же ремеслом, или членов одного и того же религиозного братства, торжественно проносивших по улицам статую своего святого покровителя. В других случаях, напротив, находили свое выражение чувства, охватившие весь город, — его надежды, его страхи, его благодарность. Ради того, чтобы попросить Небо положить конец долгой засухе, помолиться о возвращении мира или отпраздновать победу над противником, все классы общества, служители Церкви, простые горожане, ремесленники и подмастерья собирались и шли следом за хоругвями, крестами и мощами; и городские улицы становились свидетелями бесконечных процессий, которые продолжались иногда несколько дней, парализуя всякую нормальную деятельность города.
Парижский горожанин, старательный летописец парижской жизни начала XV в. посвящает значительную часть своего «Дневника» описанию процессий, которые устраивались тем чаще и были тем значительнее, чем тревожнее была обстановка в городе. В 1412 г., когда Карл VI, развернув орифламму, отправился сражаться с арманьяками, «парижане устроили такие жалостные процессии, каких еще не видывали на человеческом веку». Эти процессии повторялись ежедневно в течение почти двух месяцев, с первых дней мая и до конца июня, и в них, объединившись по религиозным братствам и приходам, участвовало все население Парижа. Вначале шли «от Дворца, нищенствующие и другие ордена, все босые, облаченные во многие достойные ризы, они несли Святой Истинный Крест Дворца, и от Парламента, какого бы сословия ни были, все шли по двое, около тридцати тысяч человек, все босые». На следующий день настал черед части парижских прихожан: «Все священники в полном облачении и стихарях, каждый держал в руке свечу, они шли босые и несли мощи, раку святого Бланшара и святого Маглуара, и впереди шли не меньше двух сотен маленьких детей, все босые, каждый со свечой в руке; и все достаточно сильные прихожане, мужчины и женщины, несли в руках факелы». Другие приходы устраивали процессии в следующие дни, и так было до пятницы 3 июня, когда устроили «самую прекрасную процессию, какую только когда-либо видывали». Больше сорока тысяч человек, по утверждению нашего горожанина (чьи количественные оценки далеко не бесспорны), принимали в ней участие; они шли с зажженными факелами, которых было никак не меньше четырех тысяч, и сопровождали святые мощи до церкви Сен-Жермен-де-Грев. На следующий день состоялось шествие от Университета, в котором участвовали дети-школьники, «все босые, каждый с горящей свечой в руке, от самого старшего до самого младшего». Жители пригородных деревень также присоединялись к процессиям, которые выходили и за пределы городских укреплений, дотягиваясь до Сен-Жермен-де-Пре, Сен-Мартен-де-Шан и Булонь-ла-Птит.
Несомненно, такие процессии, следовавшие одна за другой, представляли собой достаточно редкое событие. Бургиньоны, которые в то время правили в Париже, захотели произвести впечатление грандиозными демонстрациями именно в тот момент, когда король возглавил армию, выступившую против их врагов. Но даже и в обычные периоды жизни недели не проходило, и не только в Париже, но и куда в менее значительных городах, без того, чтобы по улицам двигалась какая-нибудь процессия, воздавая хвалу Всевышнему или моля его о милости.
Другое зрелище, слишком частое в эту эпоху гражданской войны, также собирало толпы вдоль улиц и на перекрестках: пытка и смертная казнь. В тех случаях, когда речь шла о заметных особах, вызвавших особую ненависть народа, они обставлялись так, чтобы поразить воображение. В июне 1413 г. один сеньор, принадлежавший к партии арманьяков, не желая попасть в руки врагов, покончил жизнь самоубийством. Его тело с позором проволокли до «Heaumerie», а там усадили на деревянную колоду в телегу, всунув в руки крест, и довезли до рынка (Halles), где труп был обезглавлен. Несколько дней спустя был казнен бывший парижский прево, Дез Эссар, заклятый враг бургиньонов; к месту казни его доставили на телеге, в парадном облачении: на нем был изорванный черный упланд, подбитый куньим мехом, белые штаны, на ногах — «escartignonc». Все время, пока его везли, он, не переставая, смеялся, так что «все видевшие его плакали до того жалобно, что вы никогда и не слышали, чтобы сильнее плакали по какому-нибудь покойнику». В момент самой смерти толпа растрогалась еще сильнее, потому что «когда он увидел, что должен умереть, то опустился перед палачом на колени, поцеловал серебряный образок, который висел у палача на груди, и очень кротко простил ему свою смерть, и попросил сеньоров, чтобы его поступок (то есть его преступления) не предавали гласности до того, как его обезглавят». Затем его тело было повешено на виселицу, «и очень высоко», тогда как голова была выставлена на рынке «тремя футами выше всех прочих голов».
Случалось также, что осужденные проезжали через город, осыпаемые градом насмешек и оскорблений толпы. Казнь обычных преступников не обставлялась таким же внушительным церемониалом, как «политических» осужденных, но неизменно привлекала всеобщее внимание. Позорный столб, к которому их привязывали в ожидании пытки, и эшафот, на котором их казнили, всегда ставились в наиболее оживленных местах города, на главной площади или рядом с рынком. И иногда при виде мучений, которым подвергались несчастные осужденные, толпой овладевало жестокое возбуждение.
Но даже в эти беспокойные времена на улице можно было увидеть и куда менее трагические зрелища. Иногда свободное пространство превращалось в арену или спортивную площадку. Там устраивали состязания, и нередко можно было увидеть горожан и даже простых ремесленников, сошедшихся не ради кровавого боя, а ради игры. Многие увлекались игрой в шары или в мяч; в 1427 г. одна молодая женщина, уроженка Эно, заставила весь Париж сбежаться посмотреть на игру в мяч на улице Гренье-Сен-Ладр, потому что она играла в мяч «лучше многих мужчин, каких мы видели, и при этом ударяла ладонями и тыльной стороной руки очень мощно, очень искусно и очень ловко, как мог бы делать мужчина, и мало было мужчин, каких она не смогла бы победить, разве что самых сильных игроков». В том же году во Франции появились «египтяне» (цыгане), и повсюду их приход вызывал живейшее любопытство. Женщины предсказывали будущее и «колдовством или еще каким способом, с помощью Врага из ада или благодаря ловкости, опустошали кошельки у людей». Жонглеры, дрессировщики с учеными животными, фокусники раскидывали свои балаганы на площадях, особенно во время ярмарок или в базарные дни. Полиция относилась к ним с недоверием, поскольку среди них нередко случалось затесаться и подозрительным личностям. Кроме того, у деревенских музыкантов и бродячих певцов репертуар иной раз бывал сатирическим, они вдохновлялись реальными событиями и не щадили сильных мира сего. Во время кризиса Великой Схизмы под страхом штрафа и тюрьмы запрещено было «всем певцам и рассказчикам на площади и вообще повсюду сочинять, рассказывать или петь какие-либо рассказы, стихи или песни, где упоминались бы папа, король и французские сеньоры в связи со всем, что касается объединения Церквей».
К повседневным уличным развлечениям прибавлялись народные праздники и увеселения, которые устраивались по случаю великих событий: выигранной битвы, заключения мира, рождения наследника престола. Вокруг зажженных на площадях костров устраивались танцы, а иногда и пиршества для народа. Угощение выставляли король, сеньор или муниципалитет; иногда устанавливали даже «винные фонтаны» и щедро поили прохожих. В организации таких праздников, соперничая друг с другом в усердии и изобретательности, принимали участие цехи, товарищества и религиозные братства, объединявшие активное население города; они занимались убранством улиц и подготовкой «entremets» — спектаклей-пантомим или живых картин, почти всегда сопровождавших народные праздники.
«Въезды» правителей становились памятными событиями в жизни городского населения. Бесчисленные их описания, оставленные нам современными летописцами, показывают, до какой степени люди — как знать, так и простонародье — были охочи до подобных представлений. Каждый на свой лад наслаждался этими праздниками с живописным церемониалом, простодушным и величественным одновременно. Правители и знатные сеньоры выставляли напоказ роскошь своих нарядов и экипажей; богатые горожане, иногда одетые в одни и те же цвета, составляли свиту правителя; простые люди получали не только удовольствие от зрелища, но и еду, а то и деньги, которые раздавались по такому случаю. И потому подобные торжественные въезды повторялись все чаще и чаще: Изабелла Баварская, жена Карла VI, торжественно въехала в Париж в 1389 г., хотя к тому времени прожила в столице уже пять лет. Возвращение в город короля после долгого отсутствия праздновалось так же, как и первый его въезд, а когда монарх путешествовал по своему королевству, каждый из городов, через которые он проезжал, соперничал с другими, стараясь затмить их великолепием оказанного королю приема.
В марте 1409 г. Карл VI вернулся в Париж из Тура, где провел несколько месяцев. «Он был принят, — рассказывает Парижский горожанин, — с таким почетом, какого не видывали за последние двести лет, поскольку все сержанты, дозорные и торговые, конные и с жезлами, все в особых нарядах и капюшонах, и все горожане двигались ему навстречу. Впереди него шли двенадцать трубачей и множество музыкантов, и повсюду раздавались радостные крики: "Ноэль!", и его осыпали фиалками и другими цветами; а вечером люди на улицах весело ужинали вкусной едой, и по всему Парижу зажгли костры». Четыре года спустя власть бургиньонов пала, и правители из партии арманьяков смогли вернуться в столицу; они въехали в нее с огромной свитой, в которой все были одеты в одни и те же цвета, и впереди также двигались трубачи и музыканты. И в последующие годы изменения политической ситуации всякий раз завершались «въездом» предводителей победившей партии. После того как в Труа был заключен мир, оба короля, Карл VI и Генрих V Английский, вместе появились в столице; их встречали богатые горожане в розовых одеждах: «Никогда еще государей не встречали так радостно, как в этот раз; потому что на всех улицах их встречали процессии священников в полном облачении и стихарях, они пели "Те Deus laudamus" и "Benedictus qui uenit". На площади перед дворцом представляли "весьма благочестивую мистерию"», и «не было ни одного человека, который не умилился бы сердцем, увидев эту мистерию».
Знатные сеньоры, возвращавшиеся в столицу из своих владений, не желали отставать от монарха. Когда Филипп Добрый в 1422 г, вернулся в свою бургундскую столицу, у ворот Дижона его встретили городские власти и духовенство. Затем он медленно проследовал по убранным полотнищами улицам, на которых располагались «живые картины». Весь город был там, даже узники, которых освободили в честь такого радостного события". По случаю въезда в город Жанны Французской, невесты Иоанна II де Бурбона, город Мулен устроил великолепные церемонии: принцессу встречали восемьдесят всадников, все в «исторических» костюмах, в том числе один, изображавший короля Хлодвига; впереди кортежа, возвещая о приближении принцессы, пустили механическую голубку.
Но, наверное, ничто не могло сравниться с празднествами, устроенными по случаю возвращения Карла VII в отвоеванную столицу. Парижане — во всяком случае, многие их них — жаждали заставить государя позабыть о том, что поклялись в верности его врагу, английскому монарху; король же, со своей стороны, желал поразить торжественностью своего возвращения. Он появился у городских ворот в сопровождении своей армии, и все военачальники были покрыты «золотом и серебром» и украшены цветными перевязями. «Навстречу ему вышли купеческий прево, и огромное множество эшевенов и горожан в сопровождении городских стражников с алебардами и лучников, которые все были в одинаковой одежде алого и морской волны цветов... Прево и эшевены все время несли над головой короля голубой балдахин, расшитый золотыми лилиями. За ними шел парижский прево в сопровождении пеших сержантов в наполовину зеленых, наполовину алых капюшонах. А замыкали шествие, позади господ из парламента и Палаты прошений, персонажи Семи Смертных Грехов и Семи Добродетелей, все они ехали верхом и были одеты, как подобает каждому».
На воротах Сен-Дени был «помещен герб Франции, который держали воздетым три ангела, над этим гербом были изображены поющие ангелы, а под ним была надпись: Превосходнейший правитель и господин, Простолюдины вашего города Принимают вас со всеми почестями И величайшим смирением.
В Понселе был фонтан, а в нем кувшин с цветком лилии, и оттуда бил добрый гипокрас, вино и вода, а внутри этого фонтана были два дельфина, а под ним была терраса, укрытая цветами лилии, а над этой террасой была помещена фигура святого Иоанна Крестителя, он показывал «Agnus Dei», и еще там были ангелы, которые пели весьма мелодично.
Перед Троицей были представлены Страсти, чтобы показать, как Господа нашего схватили, избили и распяли на кресте и как повесился Иуда. И те, кто делали это, ни слова не говорили, но разыгрывали мистерию; и все было показано хорошо и должным образом, и вызывало величайшее сочувствие и жалость. У Гробницы показали, как Господь наш воскрес и как он явился Марии Магдалине и святой Екатерине; на улице Сен-Дени Святой Дух нисходил на апостолов... Перед Шатле было Благовещение, ангел с пастушками пел «Gloria in excelsis Deo». А перед дверью были ложе правосудия, Закон божественный, Закон природы и Закон человеческий, а по другую сторону, напротив бойни — Суд, Рай и Ад; и посередине был святой Михаил, Ангел, взвешивающий души. У подножия Большого Моста, позади Шатле, было крещение Господа нашего, и там была изображена святая Маргарита, выходящая из дракона». Вот так все Священное Писание прошло перед глазами государя, до самого входа в собор, где его встречали каноники.
Мы видим, какую важную роль играли в народных праздниках «entremets» (интермедии), живые картины и пантомимы. Интерес и сочувствие, которые они вызывали у зрителей, свидетельствуют о том, насколько люди того времени любили представления, помогают лучше понять, какое место театр занимал в социальной жизни эпохи.
В самом деле, никогда театр не был так тесно связан с жизнью общества, как в XV в. История литературы мало что сохранила от драматических произведений того времени — «Фарс Пателена», «Страсти» Арнуля Гребана — и, с чисто литературной точки зрения, вспомнить и в самом деле почти нечего. Мистерии, моралите, соти сочинялись не ради удовольствия просвещенных людей, а на радость толпе. Публика, теснившаяся вокруг подмостков, узнавала собственные обычаи, собственные мысли, собственные верования, воплощенные в игре актеров. Угасающее Средневековье запечатлело свой облик на многоцветной театральной фреске. «В те времена, — пишет Пти де Жюльвиль, — сцена действительно делалась центром общественной жизни во всяком месте, где только ее устраивали. Она была судом и кафедрой проповедника, она судила, обличала и увещевала. Для того чтобы найти другой пример театра, столь же тесно связанного со всеми происшествиями своего времени и общества, нам пришлось бы вернуться в эпоху Перикла».
Ни одно событие не могло так глубоко взволновать город, как устройство ряда театральных представлений, потому что театр не был делом профессиональной «труппы», он становился общим делом всего городского населения. Можно сказать, что свою лепту вносили все его жители. Муниципалитеты предоставляли кредит, иногда весьма значительный, чтобы покрыть расходы; актеров набирали из всех слоев городского общества: священники соседствовали здесь не только с горожанами, но и с крестьянами, и само по себе число персонажей, порой достигавшее нескольких сотен, предполагало, что не было ни одной семьи, которая не была бы кровно заинтересована в успехе представления. И потому в день спектакля все население города толпилось на площади или на церковной паперти, где под открытым небом устраивались подмостки. Дома пустели, и городским властям иной раз приходилось высылать специальный «дозор», чтобы бродяги не грабили эти оставшиеся без присмотра жилища. Случалось даже, что власти запрещали кому бы то ни было работать и на время представлений предписывали закрывать лавки. Крестьяне из соседних деревень сбегались в город, где было объявлено представление, и Эсташ Дешан называет театр одним из соблазнов городской жизни, притягивающих женщин:
Они стремятся в города,
Где им говорят нежные слова,
Где есть праздники, базары и театр,
Отрадные для них места...
Если и не существовало профессиональных актеров, за исключением участвовавших в спектакле музыкантов и жонглеров, то создавались труппы актеров-любителей, которые ради собственного удовольствия и ради развлечения толпы брались за дело устройства представлений и исполняли главные роли — как в случае труппы «Bazoche», набранной главным образом из числа писцов Парламента, или «Enfants Sans-Souci» («Беззаботных ребят»), или «Sots» («Дураков»). Последние, во главе которых стояли «Prince des Sots» («Князь глупцов») или «Mere Sotte» («Безумная матерь»), представляли собой своего рода веселую богему, образовавшуюся из среды студентов Университета и дававшую себе волю в сатирических соти или шуточных проповедях. Шуты (или дураки), одетые наполовину в желтое, наполовину зеленое платье, с длинноухими колпаками на головах, говорили истину великим мира сего. В том же роде были руанская труппа «Connards» или дижонская «Suppots de la Coquille». Мы знаем, что даже духовенство, несмотря на постоянные запреты, объединялось ради празднования традиционного «Праздника Дураков», который из церкви, где проходил изначально, перебрался на городские улицы; иногда во время праздника начинался такой разгул, что требовалось вмешательство властей. В 1454 г. в Труа (Шампань), в воскресенье после Обрезания Господня «те, что из капитулов церквей Св. Петра, Св. Стефана и Св. Урбана, на всех перекрестках громогласно сзывали народ в самое людное место города, и там на высоких подмостках представили некую игру, неявно порицая и оскорбляя епископа и самых именитых священнослужителей собора, которые, в силу Прагматической санкции (изданной в 1438 г. Карлом VII), требовали отмены «Праздника Дураков». В частности, в этой игре были представлены три персонажа, именовавшиеся «Лицемерие», «Притворство» и «Хитрость», которых присутствующие восприняли как епископа и двух каноников, пожелавших воспрепятствовать устройству праздника, «чем слышавшие это люди были недовольны и возмущены»15. К тому же году относится запрет епископа Меленского, направленный против «этих нагих или бесстыдно одетых людей, которые разъезжают по городу и возят свой театр на телегах или прочих непристойных повозках, чтобы низкими и позорными представлениями возбуждать смех толпы». Но Дураки нередко пользовались покровительством государей и, несмотря на церковное осуждение, мы видим, как Филипп Добрый подтвердил — в стихах — привилегии Дураков из герцогской капеллы:
Пожелаем, согласимся и даруем,
От своего имени и от имени наших преемников,
От названных выше сеньоров,
Чтобы этот праздник отмечался
На веки вечные в один из дней года...
Такие же труппы, иногда постоянные, а иногда временные, готовили в течение долгих месяцев представления мистерий, инсценировки священной истории или «Золотой легенды» (житий святых), или же моралите, в которых расцветал аллегорический дух той эпохи.
Случалось, что постановку мистерии брал на себя ремесленный цех или братство: в 1443 и 1450 гг. «парижские башмачники» устроили и представили мистерию о святых Крипине и Крипиниане, покровителях своего цеха. Для представления главной мистерии, «Мистерии Страстей», — этот сюжет преобладал в религиозном театре, равно как и в пластических искусствах, — в Париже и других городах создавались особые братства. «Братства Страстей» появились в Париже в царствование Карла VI и получили своего рода монополию на представление религиозной драмы, при этом постоянно сотрудничая с «Беззаботными ребятами», поскольку серьезный спектакль то и дело перебивался комическими интермедиями. Клирики нередко становились участниками мистерий, поскольку к представлениям этого рода Церковь не проявляла такой враждебности, как к светским. В городе Бар-сюр-Об каноники церкви Сен-Маклу получили от епископа Лангрского разрешение «представлять и рассказывать с различными костюмами и персонажами на городских площадях». Во время представлений «Страстей» в Меце между 1409 и 1437 гг. роли Христа, Св. Иоанна, Иуды и Тита исполняли священники. Актерами часто становились и законники, адвокаты и прокуроры; мы встречаем здесь даже простолюдинов, выбранных, должно быть, за их талант.
Накануне представления, после того как о нем оповестили, расклеив афиши и протрубив на всех перекрестках, устраивался генеральный «показ» всех актеров, которые при полном параде шли по улицам города, а иногда и везли повозки с декорациями, где должно было происходить действие. Само представление, как правило, продолжалось несколько дней даже в том случае, если речь шла об одном произведении. В моралите «Праведник и мирянин» насчитывалось не менее двадцати пяти тысяч стихов... Но непомерной длиной отличались главным образом мистерии: в «Страстях» на самом деле рассказывалось обо всей жизни Христа, чему нередко предшествовали пророчества из Ветхого Завета и к чему нередко прибавлялось все, что говорится в апокрифических Евангелиях. Основное действие перебивалось «вставками», которые должны были оживить внимание публики; такие вставки были искусственно к нему привязаны наподобие балетных эпизодов в современной опере. Это могли быть торжественные выходы или парады, в которых появлялись экзотические животные — слоны, верблюды; или же сценки в лавках и кабаках, комические интермедии, сражения или штурмы городов при помощи огня, а иногда и артиллерии — даже в том случае, если речь шла о взятии Иерусалима римлянами... Наконец, все представление неизменно бывало с «начинкой», то есть между серьезными произведениями, мистериями или моралите, вклинивались фарсы и соти. В 1447 г. в Дижоне исполнителями были «некоторые монахи из ордена братьев-кармелитов, некоторые священники, а также некоторые миряне... и помимо мистерии показали некий фарс, примешанный к ней таким образом, чтобы пробудить или рассмешить людей...»
Продолжительность спектакля требовала делить его на «дни», каждый из которых включал в себя одно утреннее и одно вечернее представление. Антракт нередко бывал очень коротким, если судить об этом по одной из формулировок, к которым прибегали для того, чтобы объявить перерыв: 
Все те, кто находится здесь внутри 
И желает подкрепиться, 
Пусть сделают это без промедления 
В течение получаса.
В конце вечернего представления зрителям рассказывали содержание следующего эпизода:
Завтра мы покажем, каким образом 
Иерусалим был осажден 
И полностью разрушен. 
Приходите и не опаздывайте.
Масштаб зрелища и количество зрителей лишь в исключительных случаях позволяли давать представления в замкнутом пространстве (тем не менее «Братство Страстей» в Париже использовало госпиталь при церкви Троицы). Подмостки, на которых устраивалась сцена и галереи, где размещались наиболее знатные зрители, строились под открытым небом; позади галерей были скамьи для прочей публики.
Декорации включали в себя сразу несколько «мест» или «mansions» (помещений), в которых происходили главные эпизоды спектакля; рай и ад в мистериях были расположены в противоположных концах сцены, между ними размещались «mansions», изображавшие Назарет, Иерусалим, гору Фавор и т. д. Тем не менее число их все-таки было меньше числа сменявшихся мест действия, и потому одна и та же декорация изображала различные места, а для того, чтобы зритель не запутался, вывешивались таблички.
Постановщики изо всех сил старались оживить эти достаточно примитивные декорации и произвести впечатление на зрителей. Театральные механизмы позволяли делать полную перемену декораций на глазах у зрителя: превращения, подъемы, появления; для того чтобы изобразить море или показать, как прибывают воды Потопа, использовались большие резервуары; фейерверки озаряли рдеющее устье ада, откуда вырывались серные пары. В мистерии Воскресения (середина XV в.) декорация ада включала в себя укрепленную башню, колодец (куда Иисус сбрасывал Сатану) и вход в виде пасти, которая распахивалась и захлопывалась. Когда Христос устремлялся к вратам ада, чтобы разбить их, «все черти, за исключением Сатаны, собирались у входа в ад, а там должны были знаками показывать ужас и изумление, выставляя для защиты кулеврины, арбалеты и пушки». Перемена «при поднятом занавесе» производилась в ту минуту, когда Христос разбивал врата; черная завеса, скрывавшая лимб, раздергивалась, и зрители видели находившиеся за ней «души», окутанные прозрачной тканью.
Намеренный анахронизм, состоявший в использовании артиллерии в мистериях, проявлялся и в костюмах актеров, в которых, за редчайшими исключениями, не было и намека на местный колорит. Зато, когда речь шла, к примеру, о представлении сцен мученичества, исполнители были предельно реалистичны; в самом деле, для того чтобы задеть чувства публики, привыкшей к суровой жизни в ту эпоху и в том обществе, где царило насилие, никакие эффекты не казались слишком грубыми. И иногда такой реализм приводил к самым неприятным для актеров последствиям. В 1437 г. в Меце кюре Николь, исполнявший в Мистерии Страстей роль Христа, «едва не умер на кресте, потому что сердце у него не выдержало, и он умер бы, если бы ему не оказали помощь... И в той же игре был еще другой священник, по имени сеньор Жан де Миссей, исполнявший роль Иуды; из-за того что слишком долго оставался повешенным, он также оцепенел и едва не умер, потому что сердце у него не выдержало, и его поспешили вынуть из петли и унесли в другое место неподалеку, чтобы там растереть уксусом и другими средствами и тем самым привести в чувство». А после того как зритель с содроганием смотрел на пытки или трепетал, глядя на муки ада, спектакль завершался веселой сценкой, успокаивающей умы. Затем толпа расходилась, обсуждая представление, насмехаясь над актерами, сошедшими со сцены в реальную жизнь, и отпуская грубые шутки насчет тех самых эпизодов, которые всего каких-то несколько минут назад так его трогали и волновали. Повседневная жизнь входила в свое русло...
Романтизм с удовольствием и подробно изображал жизнь «дворов чудес», чья отталкивающая живописность в нашем представлении неотделима от городской жизни конца Средневековья. С другой стороны, необычная судьба Франсуа Вийона придала некий ореол низам современного ему общества и надолго привлекла внимание эрудитов к темному миру оборванцев, бродяг и сутенеров, с которым он был связан и чьи жаргоном пользовался в своих сочинениях.
Тем не менее существование таких «опасных классов» не является чертой, свойственной лишь той эпохе: бродяжничество, попрошайничество и разбой были незаживающей язвой средневекового общества, и сама частота, с которой появлялись королевские указы, направленные на то, чтобы пресечь злоупотребления в этой области, указывает на неспособность государственной власти покончить со всем этим злом. И все же представляется несомненным, что война и различные смуты, тревожившие Францию в течение более чем столетия, способствовали увеличению числа темных личностей. Перемирия, на время приостанавливавшие войны, «выбрасывали на улицу» людей, привыкших к суровой жизни и не склонных, да и не способных заново привыкнуть к размеренному существованию. «Некие люди, пришедшие с войны, — пишет Матье Эскуши, — исполненные злой воли и намерений, отправились на рынки в различных местах Франции и Нормандии, с фальшивыми лицами (это означает, что они были в масках), чтобы нельзя было их узнать, и там множество раз грабили и обирали торговцев». Преступниками делались и те, кого война разорила, выгнала из дома, сделала изгоями. Наибольшая часть этих людей, живущих вне законов и обычаев общества, стекалась в города. Средства к существованию они — по крайней мере, так считалось — добывали попрошайничеством, которое воспринималось не как порок, а едва ли не как нормальный образ жизни, поскольку давало возможность другим проявить христианское милосердие, заняться благотворительностью. Стремясь подчеркнуть роскошь и великолепие Парижа начала XV в., Гильберт Мецский не преминул сообщить, что там было восемьдесят тысяч нищих. Если это число и является непомерным преувеличением, оно тем не менее указывает на то, каким значительным был «класс нищих», немаловажный элемент городского населения.
Но чаще всего попрошайничество лишь прикрывало еще более заслуживающую порицания деятельность, а во многих случаях и само по себе являлось систематической эксплуатацией доверия людей. В текстах того времени мы можем найти множество рассказов о фальшивых нищих, выставляющих напоказ поддельные увечья и поддельные раны. В королевском указе Карла VII, направленном против «caimans ou belistres» (жуликов), перечислены кое-какие ухищрения, к которым прибегали «мошенники и мошенницы», «притворявшиеся, будто не могут двигать членами, без надобности опиравшиеся на палку и прикидывавшиеся дряхлыми и немощными, изображавшие кровавые раны, паршу, коросту, чесотку, опухоли у детей, налепляя для этого тряпки, разрисовывая кожу шафраном, мукой, кровью и прочими лживыми красками; а также с цепями на руках, обвязанными головами и в грязных, липких, мерзких лохмотьях являвшиеся даже в церковь, и в таком виде они валялись посреди самой большой и людной улицы или на пути у самой большой компании или общества, какие только удавалось найти, например у процессии, и пускали изо рта и ноздрей кровь, сделанную из ягод или киновари, и все это делалось для того, чтобы неправедным образом выманить подаяние, которое причитается истинным Божьим беднякам». Среди всех, притворявшихся нищими, была одна особенно опасная разновидность — «кайманы»: их боялись, потому что они крали детей, уродовали их и калечили, с тем чтобы вернее разжалобить прохожих.
То уважение, каким окружены были паломники, побуждало многих попрошаек взять посох и нашить на одежду ракушки, эмблему Св. Иоанна. Поэтому слово «coquillard» (от «coquille» — ракушка) с начала XV в. приняло уничижительный оттенок, и в конце концов «кокийярами» стали называть организованные шайки преступников. «Египтяне», которые прошли через Францию в 1430 г., уверяли, будто совершают долгое паломничество, предписанное им папой в наказание за то, что прежде они отступились от христианской веры. Некоторые паломники не только попрошайничали, но и торговали драгоценными реликвиями, которые, по их словам, приносили из далеких краев — соломой из Вифлеемских яслей, перьями из крыла архангела Михаила — и о подлинности которых нечего и говорить. Для того чтобы вернее привлечь покупателя и надежнее убедить его в подлинности реликвий, «они оправляли в золото или серебро, или другие металлы, кости, какие им заблагорассудится, и рассказывали людям всякие небылицы, чтобы получать и требовать деньги и другое имущество».
Несмотря на страшные кары, угрожавшие фальшивомонетчикам (их бросали в кипящую воду или масло), огромное разнообразие монет, которые в те времена были в ходу, подталкивало к изготовлению фальшивых денег. Поддельные деньги или предметы (фальшивые слитки, золотые цепочки или пояса) сбывались по искусно разработанному плану: в трактире появлялся «baladeur» (гуляка), который сообщал, что потерял очень дорогую цепь, и горько жаловался на свое невезение; через некоторое время после его ухода появлялся сообщник: он говорил, что нашел золотую цепь и готов дешево ее продать, запрашивая при этом намного меньше ее предполагаемой стоимости. На дне общества существовало и множество других разновидностей «специалистов», перечисленных в королевских указах: взломщики, при помощи отмычки «rossignol» («соловей») вскрывавшие замки и церковные кассы; шулера, игравшие в тавернах в кости из «твердого воска» («forte cire») или поддельные карты; «triacleurs» — шарлатаны, которые торговали чудодейственными мазями, никого ни от чего не вылечившими; «ribbleurs» — преступники, старавшиеся ускользнуть от королевского правосудия, для чего выбривали тонзуру и утверждали, будто подлежат церковному суду. Дело в том, что церковные власти непримиримо требовали выдавать им худших злодеев, если только те ссылались на свое право быть судимыми церковным судом; речь шла не о том, чтобы избавить их от заслуженной кары, но о том, чтобы избежать всякого посягательства на права Церкви. Студенты, «дурные школяры», которых их звание приравнивало в юридическом отношении к духовенству, не преминули этим воспользоваться. В указе Карла VII о пресечении разбоя этим «ribbleurs» посвящен отдельный параграф: «Кроме того, и поскольку в университете, под прикрытием учебы, творятся злые дела, и занимаются этим задиры, называющие себя студентами, беспутные люди, которые только дерутся и развратничают, для прекращения этого всем студентам запрещено иметь при себе оружие или палки, и если таковые обнаружатся, они будут наказаны как миряне. Кроме того, поскольку многие называют себя студентами, не являясь ими, было решено, что все студенты должны иметь письменное подтверждение руководителя колледжа, в котором они учатся, а если они покинут его и перейдут в другой, они должны будут взять у вышеназванного руководителя свидетельство о том, как они учились и сколько времени, иначе такой человек не будет пользоваться привилегиями студента, и, если будет на чем-нибудь пойман, то понесет обычное наказание».
На дне общества, как и в других социальных группах, существовали свои объединения, своя иерархия и свои законы. Нищие «Двора чудес» составляли «Королевство оборванцев» и подчинялись власти своего короля. Наиболее типичный пример организации подобного рода — знаменитая шайка «Кокияйров», которая орудовала в Бургундии и соседних с ней провинциях в середине XV в. и в которую входили не только обычные злоумышленники, но и молодые люди из хороших семей, священники-расстриги и даже почтенные торговцы, скупавшие краденое. Шайка была организована наподобие ремесленного цеха, в ней существовала иерархия мастеров, подмастерьев и учеников, и переход с одной ступени на другую происходил после ряда испытаний, чья трудность постепенно возрастала, а в конце следовало «создать шедевр»: срезать по всем правилам кошелек у женщины, преклонившей колени в церкви; обчистить карманы у манекена, обвешанного бубенчиками, так, чтобы ни один не зазвенел... У «кокийяров» был собственный язык, «жаргон», едва ли не возведенный в литературное достоинство Вийоном в нескольких его балладах — образный язык, на котором вор, срезающий кошельки, именуется «сборщиком винограда», священник с тонзурой — «бритым», а страшные слова заменяются другими: hallegrup вместо «gibet» (виселица), emboureux вместо «bourreau» (палач).
Что касается «девиц для утех», число которых пропорционально ко всему городскому населению представляется достаточно высоким, то они подчинялись правилам и запретам, исходившим от городской или королевской власти. Как правило, они должны были располагаться на определенных улицах, покидать которые им воспрещалось. Но частые жалобы горожан на несоблюдение этих правил достаточно ясно показывают, что за применением их обычно следили не слишком строго: в 1425 г. прихожане Сен-Мерри жаловались на постоянное присутствие в месте, называвшемся Байбу, «женщин, ведущих дурную и беспутную жизнь», что стесняло идущих в церковь «почтенных, уважаемых и добропорядочных людей». И королевский прево, «решив, что в нашем городе есть множество других мест и площадей, для этого предназначенных, приказал им перебраться на улицу Кур-Робер». «Публичные девки» также подвергались определенным запретам, касающимся одежды. Они не имели права носить одежду или украшения, из-за которых их могли бы принять за честных горожанок; драгоценности, позолоченные пояса, широкие юбки, меховые воротники им носить не полагалось. Но и здесь запреты нарушались, а искушение уподобиться «даме» было сильнее страха перед любым наказанием. В 1427 г. Маленькая Жаннетта предстала перед Парижским Шатле, и там, на глазах у собравшейся толпы, срезали ее «отвернутый» воротник, сняли подбитые беличьим мехом рукава и укоротили шлейф ее упланда; серебряный пояс, который она носила «с излишеством тканей и мехов», был с благотворительными целями передан в госпиталь Отель-Дьё.
Напрасные старания: несколько лет спустя снова пришлось объявлять по всему Парижу, что «развратницы больше не будут носить серебряных поясов, а также отложных воротников и беличьего меха на платье, и будут жить в публичных домах, как в прежние времена...».

ГЛАВА IV. МИР ТРУДА
Ремесленники: свободный труд и цехи. Ученичество и шедевр. Товарищества. Условия труда. Забастовки и объединения. Экономическая полиция. Ремесла в городской жизни. Братства. Крупная промышленность: рудники, производство сукна. Крупная торговля

«Те, кто молится, те, кто сражается, те, кто трудится»: старинное разделение, отражавшее иерархию, самим Богом установленную для своих творений, по-прежнему жило в умах, хотя и не вполне отвечало земной реальности. «Переходя к третьему члену, дополняющему королевство, — пишет в своей хронике Шатлен (происходивший из семьи мелкой знати), — скажем, что это население добрых городов, торговцы и землепашцы, о которых не подобает говорить так же пространно, как о других, поскольку само это сословие внимания не требует и поскольку оно, в своем подневольном положении, на великие дела неспособное.
И потому современные хронисты, так многословно описывавшие дворцовые праздники или рыцарские подвиги, едва упоминают о том, какой была повседневная жизнь этих «трудящихся» — ремесленников или торговцев, — которые вместе с крестьянами составляли основание социальной пирамиды. Если они иногда и выходят на первый план, то лишь в тех случаях, когда речь идет о событиях исключительных — гражданских войнах, попытках социальных переворотов, — когда «простонародье» внезапно показывает свою силу, покушаясь на установленный свыше порядок вещей. Но скромная повседневная жизнь в лавке и мастерской, на ярмарках и рынках открывается перед нами лишь редкими проблесками; лишь иногда судебные документы, королевские грамоты о помиловании, реже — литературные тексты позволяют нам разглядеть мастеров и подмастерьев, занятых обычной работой.
Конечно, существует и другой источник информации, и очень богатый, если речь идет о последних столетиях Средневековья: уставы ремесел, цехов и братств, к которым следовало бы прибавить указы и различные постановления, исходившие от государственной власти и касавшиеся экономической жизни. Но какими бы интересными ни были эти документы, они дают скорее теоретическое, чем конкретное представление о жизни трудовых классов; а главное, они рискуют подкрепить и без того слишком распространенное заблуждение, по которому выходит, будто все ремесленники были организованы в цехи, обладавшие монопольным правом производства или продажи, содержавшие строго ограниченное число мастеров и предписывавшие подмастерьям, стремившимся к «мастерству», исполнение «шедевра», который свидетельствовал бы об их профессиональных знаниях и умениях.
Однако в начале XV в., несмотря на выраженную тенденцию к росту количества цехов, общим правилом оставался свободный труд. В крупных городах — Лионе, Бордо, Нарбонне — не было ни цеховой организации, ни связанных с ней монополий; даже в Париже две трети ремесленников существовали вне этой организации, и всякий подмастерье, у которого хватало средств на то, чтобы создать мастерскую или открыть лавочку, мог сделать это на свой страх и риск. Впрочем, эта свобода большинства ремесел была относительной: если они и не знали ограничений (установления предельного числа мастеров, а часто также и подмастерьев и учеников), свойственных «metiers jures», цехам, они не могли не подчиняться постановлениям государственной, королевской, муниципальной или феодальной власти, касавшимся условий труда, качества продукции, продажной цены и т. д. В целом и если смотреть на них с точки зрения повседневной деятельности, различные цехи меньше различались по своему юридическому статусу, чем по особым условиям труда, для каждого своим собственным. Между «menestriers» — музыкантами, игравшими на различных инструментах, — и «merciers» — странствующими торговцами, занимавшимися крупной торговлей — при том, что и те и другие были организованы в корпорации, во главе которых стояли «короли» (то есть старшины, занимавшиеся профессиональным контролем), разница явно больше, чем между булочниками из двух соседних городов, если в одном из этих городов существовала цеховая система, а в другом — нет.
Различие существовало главным образом между ремеслами, ориентированными на местный рынок, и предприятиями, работающими на рынок внешний по отношению к месту производства и составляющими то, что можно было бы назвать «крупной промышленностью», которая, в свою очередь, была связана с крупной торговлей, сухопутной и морской.
Большинство городских ремесел сочетало производство с торговлей, и лавка сливалась с «рукодельной», мастерской. Как правило, состав этих мастерских был немногочисленным: редко у какого хозяина служило больше трех-четырех человек учеников и подмастерьев (которых все чаще называли словом «compagnon», вытеснившим прежнее наименование «valet» — слуга, прежде служившее для обозначения работников. Семейный характер предприятия еще усиливался благодаря тому обстоятельству, что ученик постоянно жил в хозяйском доме, и нередко подмастерья в полдень садились за стол вместе с хозяином, чтобы сократить перерыв в рабочем дне. Ученика, которого хозяин нанимал по контракту, с тем чтобы обучить его ремеслу, хозяйка дома нередко использовала как простого слугу, заставляя его делать грязную работу по дому, мыть посуду, заниматься детьми. И потому контракты учеников нередко включали особые оговорки на этот счет, равно как и оговорки насчет признанного за хозяином права наказывать: в 1399 г. парижский столяр Жан Прево, беря в ученики Лорена Алюэля, обязывался обращаться с ним «как с порядочным человеком... и, если тот ошибется, бить его самому, не позволяя бить жене».
Более всего осложняла положение как ученика, так и подмастерья, общая для всех цехов тенденция все более затруднять доступ к званию мастера, устанавливая с этой целью плату за вступление в цех — обычно в виде подарков или угощения для мастеров цеха — а главное, требованием создать шедевр, на выполнение которого уходило иногда несколько долгих месяцев работы и требовалось (например, у ювелиров) дорогостоящее сырье.
Природа шедевра часто определялась самим уставом цеха: у шорников подмастерье должен был изготовить седло для иноходца и седло для мула (или вьючное седло); у скульпторов шедевр представлял собой статуэтку высотой в три с половиной фута; вышивальщики требовали от кандидата на звание мастера вышить картину, рисунок для которой давали «надзиратели» ремесла. Холодные сапожники прибегали для оценки кандидатов к более оригинальному способу: из мешка, наполненного старыми башмаками, старшины наугад вытаскивали три пары, которые «компаньон» должен был починить. Иногда уставы давали лишь самые общие указания, которые старшинам в каждом отдельном случае следовало уточнять: у амьенских столяров подмастерье должен был «сделать и отделать за свой счет и своими стараниями вещь или шедевр названного ремесла, стоимостью в шестьдесят три парижских су, а если ему угодно, то и дороже, такой, какой пожелают ему приказать исполнить «надзиратели» (eswars). Для того чтобы подмастерью никто не помогал выполнять эту работу, принимались строжайшие меры предосторожности; как правило, он должен был работать в мастерской одного из мастеров; если ему позволяли работать у себя дома, он должен был всякий раз, как на время оставляет работу, отдавать ключ от своей «рукодельни» хранителям ремесла. Нередко, когда предстояло оценить ценность шедевра, возникали споры, и «провалившиеся» кандидаты иногда обращались к местным властям, которые могли выбрать экспертов, способных вынести окончательный и не подлежащий обжалованию приговор.
Требование выполнить шедевр, в цехах составлявшее существенное посягательство на свободу труда, тем не менее оправдывало себя в качестве гарантии компетентности мастера, особенно необходимой в тех случаях, когда речь шла о профессиях, всерьез требовавших его ответственности — например, ремесла цирюльника, включавшего в себя и проведение хирургических операций. В Реймсе кандидаты в цирюльники должны были «за свой счет в течение недели служить в доме и мастерской у каждого из мастеров (к счастью, их было всего двое) и выполнить там свой шедевр, то есть суметь хорошо увлажнить и достаточно чисто выбрить, хорошо причесать, подрезать и обработать бороду, что часто бывает необходимо как здоровым, так и больным людям, и правильно делать надрезы для кровопускания, и знать все жилы, какие есть в человеческом теле, и причины, по которым надо пускать кровь, и при этом знать, что, если вместо вены вскроешь артерию, такое кровопускание из артерии будет очень опасным для человеческого тела; и знать также благоприятное время для таких кровопусканий».
Тем не менее препятствия, преграждавшие доступ к званию мастера, как правило, исчезали, когда речь шла о сыне или зяте уже признанного мастера. В этих случаях требование выполнить шедевр превращалось в простую формальность, и это способствовало превращению определенных ремесел в монополию нескольких семей. Наиболее типичным примером могут служить начиная с конца XIV в. мясники, которые не только в Париже, но и во многих провинциальных городах (в том числе Лиможе, Дуэ, Бурже) превратились в очень замкнутую олигархию. Парижская Большая бойня, облагавшая монополией на торговлю вареным и сырым мясом в Париже и его предместьях и имевшая около тридцати прилавков напротив Шатле, была собственностью нескольких семей — Сент-Йон, Легуа, — в которых ремесло передавалось от отца к сыну, «и детей делали мясниками, как только они достигали возраста семи или восьми лет», говорится в королевском указе, в 1416 г., ненадолго упразднившем привилегии Большой бойни. Согласно уставу бойни, мастера должны были работать сами, на деле же они, несмотря на многочисленные напоминания королевской власти, устранялись от этого и сдавали прилавки подмастерьям, платившим им ежегодную ренту (в начале XV в. составлявшую от ста пятидесяти до двухсот ливров за прилавок). Сами мясники ограничивались ролью торговцев мясом, снабжавших парижский рынок, но их корпорация представляла собой настоящий институт власти: у нее было собственное правосудие, которое должно было карать торговые нарушения (например, отбирать признанное несъедобным мясо), а также разбирать конфликты между членами цеха. Кроме того, работавшие на нее бойцы и живодеры, грубые и жестокие, придавали ей весомую силу, которая не замедлит проявиться во время волнений, которыми было отмечено царствование Карла VI.
В некоторых цехах работники, стремясь противопоставить себя всевозрастающей монопольной власти хозяев, объединялись в существовавшие отдельно от корпораций «товарищества». Некоторые из них сложились уже к концу XV в., в особенности в строительных профессиях, и, даже если не возводить их происхождение, как нравилось делать каменотесам, ко временам строительства храма Соломона, вполне возможно, что они зародились на строительстве соборов в XII и XIII вв. Солидарность членов товарищества выражалась в XV в. в поддержке, оказываемой тем, кто «шел из города в город и трудился, чтобы узнать, понять, увидеть и познакомиться с другими». Но странствия подмастерьев по Франции ради совершенствования в своем ремесле («Tour de France») оставались пока явлением исключительным, поскольку большая часть объединений подмастерьев, похоже, как и сами корпорации, не выходили пока за пределы одного региона, а часто оставались строго в пределах города.
Материальные условия труда в различных ремеслах сильно отличались друг от друга. При этом в любом из них рабочий день был очень длинным; как правило, работали от восхода солнца и до заката, с коротким перерывом на обед. Строгое соблюдение этого правила должно было привести к тому, что продолжительность рабочего дня в течение года постоянно изменялась бы; и в самом деле, похоже, что во многих ремеслах существовал летний рабочий день и зимний рабочий день. Час, когда следовало входить в мастерские, возвещал сигнал часового или колокола приходской церкви — а иногда даже и особый, «рабочий» колокол. В некоторых ремеслах случалось и так, что работать приходилось много дольше, чем длился день: иной раз рабочий день начинался в четыре часа утра и заканчивался в девять вечера, и это подразумевало, что в течение определенной части года рабочие трудились при свечах. Ночные работы, в некоторых цехах запрещенные как для того, чтобы избежать брака, так и из-за опасности возникновения пожара, широко применялись в других.
Относительно компенсировало продолжительность рабочего дня то обстоятельство, что количество рабочих дней заметно уменьшалось за счет многочисленных праздников, когда работать не полагалось, а это происходило не только по воскресеньям и большим религиозным праздникам, но и по случаю дня святого покровителя цеха, не говоря уж о прекращении работы по случаю похорон одного из членов братства или мессы, которую служили за упокой его души. Предвосхищая лафонтеновского сапожника, некоторые работники выступали против чрезмерного количества выходных дней, уменьшавших их заработки, и доходили даже до того, что нарушали воскресный отдых: против такого нарушения протестовали многие парижане, в 1426 г. направившие петицию в адрес факультета теологии.
Интересно было бы составить себе представление о том, сколько зарабатывал подмастерье, но, помимо того, что размеры жалованья сильно разнились в различных ремеслах, а еще более — в различных местностях, постоянные изменения ценности денег и стоимости жизни не позволяют нам в точности понять, какой была покупательная способность того или иного жалованья. Самое большее, что нам доступно. — это сопоставлять и сравнивать в ограниченных рамках одного города, если нам известны, на вполне определенную дату, размер жалованья некоторых работников и стоимость определенных основных продуктов. В Лионе в начале XV в. чернорабочий получал 1 турское су (то есть 12 денье), тогда как фунт хлеба стоил 1 денье 1 обол. Еще больше говорят нам различия, которые можно установить между доходами различных социальных категорий: в то время, как лионский чернорабочий получал в месяц от 20 до 25 су жалованья (с учетом нерабочих дней), городской прокурор Лиона в год получал около двадцати ливров содержания, что даже и вдвое не превышает жалованья рабочего. Но, как правило, различия в доходах между рабочими и зажиточными горожанами были более заметными: в документе, составленном реймским духовенством в начале XV в. и долженствующим доказать, что священники были самыми бедными среди жителей города, приводится нечто около средних цифр дохода различных социальных классов. Если верить этому документу — авторы которого, естественно, стремились увеличить доходы всех прочих, помимо духовенства, групп общества — «рыцари города Реймса» (то есть наиболее именитые горожане), крупные торговцы или очень обеспеченные буржуа имели в среднем доход около 1500 ливров; скорняки, торговцы пряностями, суконщики (мастера наиболее могущественных корпораций) — от 200 до 300 ливров; подмастерья (каменщики, кровельщики, плотники) получали 3-4 су за день работы (около 60 ливров в год), и не было ни одного, даже самого низкооплачиваемого работника, который получал бы меньше 20 денье в день (25 ливров в год).
Итак, как мы видим, материальное положение рабочих являлось весьма разнообразным. Но ни цеховая система, ни, как правило, семейный характер предприятий не способны были поддерживать неизменно гармоничные отношения между хозяевами и работниками. Последние, как и во все времена, стремились к улучшению условий своего труда, прибегая для этого к доступным им — и незаконным — способам: созданию профессиональных союзов и забастовкам, которые уже в конце XIII века юрист Бомануар очень точно описал под названием «taquehan»: «...союз, созданный против общей выгоды, когда работники обещают, или заверяют, или сговариваются больше не работать по таким низким расценкам, как прежде, но собственной властью прибавить себе жалованье, уговариваются не работать за меньшее жалованье и решают между собой, какие наказания и какие угрозы применять к тем подмастерьям, которые их не поддержат»". Создание подобных профессиональных союзов, скорее всего, было не редкостью в конце XIV и в начале следующего столетия, поскольку рост заработной платы запаздывал по сравнению с ростом цен. В 1412 г. парижские стригали много раз собирались на кладбище Невинноубиенных младенцев, как считалось — для того чтобы обсудить дела своего братства, на деле же, по словам хозяев-суконщиков, «для того чтобы сговориться получать в полтора раза больше того, что получали прежде за стрижку шерсти»; попытки эти успехом не увенчались, поскольку хозяева позаботились о том, чтобы вожаки были арестованы за то, что устроили «проклятую сходку».
Другие споры возникали из-за продолжительности рабочего дня. В 1395 г. парижский прево — представлявший собой высшую судебную власть для цехов — должен был вмешаться, с тем чтобы призвать подмастерьев к исполнению своих обязанностей: «Поскольку до нашего сведения дошло, что многие ремесленники, такие как ткачи, сукновалы, мостильщики, каменщики, плотники и многие другие, работающие и живущие в Париже, желают и требуют позволить им начинать и оставлять работу в те часы, в какие им заблагорассудится, хотя плату за свой рабочий день берут такую, как если бы трудились в течение всего дня, что приносит ущерб и урон как мастерам и хозяевам мастерских цеха, к которому они принадлежат, так и общественному благу... [приказываем], чтобы отныне все люди названных цехов, нанимаемые на рабочий день, отправлялись на работу, чтобы заниматься своим ремеслом, с часа восхода солнца до часа захода солнца и обедали в разумное время».
Государственная власть постоянно вмешивалась в надзор за ремеслами. В частности, она стремилась воспрепятствовать перекупщикам, регулируя торговлю произведенными товарами: запрещалось покупать оптом с тем, чтобы перепродавать в розницу; предписывалось являться «в привычные места» для того, чтобы раскладывать там свой товар; в определенные дни предписывалось закрывать лавки и продавать свой товар на рынках с тем, чтобы покупатель мог сделать лучший выбор. Постоянное возобновление таких предписаний заставляет предположить, что на практике они почти не исполнялись. В Париже к середине XV в. в конце концов отказались от того, чтобы заставлять розничных торговцев торговать на Центральном рынке.
Контроль за «мерами и весами», имевший особенно большое значение в те времена, когда в этой области существовало огромнейшее разнообразие, был доверен приводимым к присяге уполномоченным: «измерителям» зерна, леса, угля, измерителям-разносчикам соли; мерщикам и разносчиками вина, чьи права и полномочия скрупулезно определены указом, изданным в 1415 г.
Для того чтобы воспрепятствовать росту цен или приостановить его, нередко прибегали к установлению твердых расценок. При Иоанне Добром королевская власть уже пыталась остановить рост стоимости жизни и уровня заработной платы, вызванный опустошениями, произведенными Черной Смертью и как следствие — уменьшением числа рабочих рук. С начала XV в. королевская власть еще не раз будет вмешиваться, устанавливая потолок цен на некоторые продукты. Существуют документы, показывающие нам «экономическую полицию» в действии: в 1421 г. сержанты парижского Шатле явились к торговцу растительным маслом, чья лавка была рядом с воротами Бодуайе и который продавал масло по три парижских су за пинту, тогда как максимальная установленная цена была два су три денье. Но торговцу удалось подкупить сержантов, которые прекратили преследование. Менее удачливым оказался портной, который несколькими месяцами позже подменил выбранное покупателем сукно на другое, более низкого качества; покупатель заметил подмену и потребовал от сержанта опечатать сукно, ставшее предметом мошенничества; портной, разозлившись, сломал печати, за что поплатился заточением.
В цехах контроль за торговым качеством продукции был доверен «maitres jures», которых иногда называли «надзирателями», «синдиками» и даже «королями» и которых избирали на общем собрании мастеров. Они должны были следить за соблюдением уставов корпораций как во всем, что касалось условий труда, так и во всем, что было связано с технологией изготовления; они вмешивались также в конфликты мастеров между собой или в конфликты между мастерами и работниками.
Жизнь людей труда протекала не только в мастерской или в убогом жилище, куда подмастерья, окончив рабочий день, приходили всего на несколько часов, чтобы поспать. Цехи участвовали в общественной жизни, создавая ее основу. Почти повсеместно цехи представляли основу электората на выборах городских чиновников. Впрочем, здесь не все помещались на одном и том же уровне: как правило, избирательное право предоставлялось лишь мастерам наиболее ценимых цехов. В Париже в XIV в. шесть из них отделились от прочих, чтобы создать своего рода промышленную и торговую аристократию: суконщики, торговцы пряностями (то есть те, кто занимался оптовой торговлей), скорняки, продавцы галантереи (оптовые торговцы), менялы, ювелиры. Отныне они составят «шесть гильдий» («six corps»); входившие в них мастера обладали привилегией избирать торгового прево. В начале XV в. в Труа только мясники, булочники и ювелиры могли входить в городской совет, но представители пятнадцати других профессий принимали участие в собраниях, обсуждавших экономические вопросы (обесценение денег и т. д.), о содержании укреплений и о предоставлении налога «эд» по просьбе короля. Эта фискальная роль была одной из тех, с какими мы встречаемся чаще всего, поскольку государственной власти было удобно свалить на цехи сложную задачу распределения налогов или чрезвычайных поборов, которые приходилось умножать из-за расходов на войну. Иногда даже всех горожан — в том числе и тех, кто по роду своих занятий не принадлежал ни к какому определенному цеху, — обязывали взять на себя контроль за одним из налогов, чтобы обеспечить его распределение и сбор, осуществлявшиеся «jures» («старшинами») или же сборщиками, специально с этой целью назначенными собранием мастеров.
Не менее важными представлялись и военные повинности, которые во всех городах возлагались на цехи. Хозяевам мастерских нередко вменялось в обязанность иметь у себя полное боевое снаряжение, и иногда во время похода или военной кампании воины собирались под знамена своего цеха или своего братства. Но наиболее неизменной оставалась обязанность обеспечивать «цеховой дозор» для поддержания безопасности в городе. В XIII в. «Книга Ремесел» Этьена Буало уточняла его условия для Парижа: каждый из мастеров обязан был участвовать в дозоре один раз в три недели. Но каждый старался увильнуть от исполнения этой повинности, считавшейся очень тяжкой, и некоторым цехам это удалось, например кольчужникам и лучникам, потому что они одни делали доспехи, а других в военное время призывали охранять замки и укрепления. Такой же привилегии удалось добиться — что несколько неожиданно — и веночницам («chapeliers de fleurs»), потому что они оказывали услуги Церкви, украшая храмы и внося свою долю участия в большие религиозные праздники.
Военная роль цехов, соединяясь с их менее непосредственным участием в государственных делах, давала им в руки средства воздействия, выходившие далеко за пределы области экономики: в 1429 г. именно ремесленники, которым поручено было охранять укрепления, открыли ворота Труа Жанне д'Арк и ее войску, а затем защищали город от врага.
Конечно, ремесленные цехи не могли играть во французском королевстве роли, подобной той, какую они играли в больших итальянских или фламандских городах, где они — и порой успешно — противостояли феодальной власти. Но собрания, объединявшие мастеров и подмастерьев, иногда проходили бурно и едва ли не революционно; именно цехи выступали на первый план в городских беспорядках, участившихся в Париже и других городах королевства (Тулузе, Руане, Монпелье и других) в правление Карла VI, и именно цехам пришлось испытать на себе всю тяжесть репрессий. После волнений 1392 г. в Париже купеческий прево, ставленник высшей торговой буржуазии, был смещен и заменен в исполнении своих обязанностей королевским наместником; «контролеры», назначенные королевским прево, заменили старшин различных корпораций. Подобные меры были приняты и в Руане, где во время волнений в феврале 1392 г. ремесленники выбрали себе «короля» и заставили его скрепить своей подписью принятые ими революционные меры. И хотя между «цеховой демократией» разных городов никогда не устанавливалось никаких прочных соглашений, все же между ними иногда возникало чувство солидарности: во времена господства Кабоша делегация от города Гента была принята в парижской Ратуше, и король Карл VI вынужден был надеть белый колпак фламандской демократии, символ народных требований.
У цехов были и более мирные проявления: они занимали свое место в больших гражданских или религиозных церемониях. При торжественных въездах правителей они в полном составе участвовали в процессии, а иногда мастерам главных цехов оказывали честь нести балдахин, под которым шла венценосная особа: символ союза, который должен существовать между королевской властью и торговой буржуазией, обеспечивающей благополучие государства. Английское господство с этой практикой не покончило: когда в 1431 г. молодой король Генрих VI торжественно въезжал в Париж, его за городскими стенами встретили эшевены, которые несли над ним балдахин до ворот Сен-Дени; там их сменили суконщики, у кладбища Невинноубиенных младенцев уступившие место торговцам пряностями. Затем, от Шатле до Турнель, государя поочередно сопровождали менялы, ювелиры, торговцы галантереей, скорняки и, наконец, мясники.
Братство, будучи организацией экономической, еще в большей степени, чем цех, при проведении подобных церемоний выступало на первый план. Братства, которые в последние столетия Средневековья заметно развивались, не обязательно были связаны с ремеслами. Создаваемые ради благочестивых дел и благотворительности, они могли объединять людей, принадлежащих к самым разнообразным профессиям и слоям общества; именно так было с одним из самых крупных парижских братств, братством Св. Иакова, объединившим тех, кто некогда совершил паломничество в Компостеллу, и содержавшим в Париже приют для тех, кто направлялся в Галисию.
И все же солидарность, наличие которой предполагает братство, осуществлялась главным образом в рамках ремесел. Как правило, каждая из корпораций дублировалась братством, и их отношения нередко были такими тесными, что не всегда легко провести между ними грань. Уставы некоторых цехов (например, парижских холодных сапожников) предусматривали непременную принадлежность к братству. Но существовали и братства, объединяющие мастеров и подмастерьев нескольких родственных цехов, и наоборот, определенный цех мог включать в себя несколько братств, у каждого из которых был свой святой покровитель и своя собственная организация: в Париже находились не меньше четырех братств ювелиров, и покровителем самого крупного из них считался Св. Элигий.
В основе существования братства лежали два элемента: культ святого, которого оно просило о покровительстве, и обладание часовней, которая использовалась не только для этого культа, но также и для собраний членов братства. Некоторые покровители стали в каком-то смысле традиционными: Св. Юлиан для музыкантов, Св. Иосиф для плотников, Св. Крипин для башмачников. Но существовали и менее «специализированные» святые — Пресвятая Дева, Св. Анна, — к которым обращались за помощью самые различные объединения: мастерицы ткацкого цеха (ткачество было по преимуществу женским ремеслом) в 1422 году добились разрешения создать товарищество в честь Пресвятой Девы при церкви Сен-Жюльен-де-Менетрие; несколькими годами позже парижские перчаточники возродили братство Святой Анны, некогда учрежденное торговцами скобяными изделиями и пришедшее в полный упадок из-за внутренних распрей.
Между наиболее могущественными братствами существовало настоящее соперничество во всем, что касалось богатства их часовен и блеска публичных выступлений. Ежегодно по случаю торжественного праздника святого покровителя устраивалась большая процессия, в которой за стягом с его изображением двигались члены братства, иногда просто принаряженные, а иногда и одетые одинаково; они шли по улицам, неся на большом щите «свечку» — огромную восковую свечу, украшенную цветными лентами и окруженную другими свечами, поменьше. После мессы, как правило, в самой часовне устраивалось собрание, на котором выбирали руководство братства, а иногда и цеха. Церемония заканчивалась пирушкой, торжественное настроение сменялось шумным весельем, иногда переходившим в беспорядки.
На членов братства возлагались и другие обязанности, в частности — присутствовать на похоронах скончавшихся собратьев и слушать заупокойные мессы; уставы предусматривали крупные штрафы для тех, кто уклонялся от их исполнения. Но даже и похороны иногда давали повод к нестандартным обычаям: у парижских разносчиков вина товарищи провожали покойного, звоня в колокола, и двое из них, один с кувшином, другой с чашей, наливали вино тем, кто нес гроб, и всем присутствующим. На каждом перекрестке похоронная процессия останавливалась, гроб ставили на козлы, и всех провожающих угощали за счет братства.
Наконец, братство было и организацией взаимопомощи, чью «кассу» пополняли членские взносы и штрафы, а также плата, которую требовали от кандидата на звание мастера. В Сент-Омере ножовщики, становясь мастерами, должны были уплатить десять ливров (сумма немалая) «для помощи бедным подмастерьям»; с басонщиков взимали по двадцать су, предназначавшихся «для бедных, больных и престарелых мастеров». Благотворительность нередко выходила за пределы круга ремесленников: в Париже, в день праздника своего братства, перед тем как сесть за стол, суконщики посылали хлеб, вино и мясо беднякам из Отель-Дье и узникам Шатле. Во время пиршества угощали всякого, кто стучался у дверей, а на следующий день остатки с праздничного стола отправляли в приюты и лепрозории парижских предместий. Некоторые, наиболее богатые братства создавали своего рода «центры»: ювелиры, объединенные под знаменем Св. Элигия, устроили в купленном ими в 1395 г. доме часовню, богадельню, зал для собраний и, наконец, помещение для сержантов корпорации.
Братства, соединявшие в себе корпоративный дух, благотворительные заботы и религиозное чувство, представляли собой существенный и значительный фактор общественной жизни последних столетий Средневековья.
Несмотря на то что объединение придавало им силу, цехи представляли собой очень маленькие предприятия, столько же из-за незначительности вложенного в каждую из мастерских капитала, сколько и из-за отсутствия настоящего сосредоточения работников. Тем не менее уже и в эту эпоху существовали зачатки крупной промышленности, предполагавшей наличие значительных денежных средств и объединявшей, вне рамок ремесел, сравнительно большое число рабочих: речь идет о рудном промысле. Добыча каменного угля в те времена во Франции играла лишь вспомогательную роль, и «герольд Франции» в своем споре с «герольдом Англии» признает отставание в этом деле своей страны: «На ваши громогласные похвалы вашему каменному углю отвечу, что во Франции он есть во многих местах, и всякий, кто потрудился бы этим заняться, нашел бы его в изобилии, но мы используем его только для кузниц и горнов, потому что французское королевство так хорошо поделено, что в любом его уголке найдутся зерно, вино и дерево, которым обогреваются и на котором готовят мясо, и оно куда лучше вашего каменного угля». Зато в различных регионах активно добывали металл, особенно в Нормандии, Форе, Дофине. Жак Кёр немало способствовал развитию рудников, которым владел в Лионне и Божоле; когда после его опалы они были конфискованы в пользу королевской казны, люди короля разработали правила эксплуатации (должно быть, на основе тех, что существовали раньше), служащие примером совсем иной организации руда, чем в цехах.
В рудниках трудились многочисленные работники различных специальностей: под властью «управляющего» мы видим контролеров за доходами и расходами, счетоводов, инспекторов, «горных мастеров», «молотобойцев», чернорабочих, плотников, ставивших крепь. Рабочие были собраны в команды, каждой из которых задавалась работа на день или «piarde»: «...и все должны собраться до наступления часа распределения работ у входа в гору, где вместе возьмут свои свечи и одновременно по порядку войдут в эту гору». Опоздавшим не позволялось присоединиться к товарищам, и они теряли дневной заработок. Команды должны были без перерыва сменять одна другую, и каждая должна была дождаться, пока ее сменит следующая. Всякое преждевременное прекращение работы наказывалось уменьшением платы, а в случае повторения — большим штрафом (десять су). Рабочие отвечали за доверенные им инструменты.
Эта строгая дисциплина компенсировалась некоторыми материальными выгодами. Компания строила для своих рабочих жилые дома, за свой счет освещала и обогревала их. Пища была изобильной и вкусной: основу ее составляли белый хлеб, мясо и вино. В распоряжении служащих была медицинская помощь, обеспечиваемая лионским хирургом. Наконец, заработная плата, с учетом выплат натурой, которые получали рабочие, была намного выше, чем у подмастерьев в цехах: простой молотобоец получал от двух до четырех ливров в год; разнорабочие — от пяти до десяти ливров; руководители работ или «горные мастера» — от тридцати до пятидесяти ливров. Надо прибавить к этому, что в распоряжении рабочих, как и сегодня в большинстве горных районов, были маленькие садики, дававшие им дополнительные средства к существованию.
Горная промышленность представляла собой совершенно особый случай. Как правило, крупная промышленность, в той мере, в какой этот термин применим к XV в., больше определялась своей экономической функцией, чем своими техническими элементами; она определялась тем обстоятельством, что работала на обширный внешний по отношению к месту производства рынок, и ее деятельность была связана с «крупной торговлей». Наиболее характерным примером могут служить производство шерсти и сукна. Если производство иногда и было очень значительным, то техническая организация труда оставалась той же, что и в ремесленных цехах, с мастерами, подмастерьями и учениками. Но к этому присоединяется и внешний элемент: капиталист — как правило, богатый торговец — поставлял сырье, обеспечивал координацию между различными ремесленными корпорациями (сукновалы, ткачи, красильщики), участвовавшими в производстве готовой продукции, и открывал им выход на рынок. Именно купцы, дававшие работу сотням, а иногда и тысячам рабочих, распределенным между различными цехами, составляли истинную промышленную аристократию, порой притеснявшую работников, не только во Фландрии, но также и в Нормандии и на юге Франции.
Итак, крупная промышленность зависела от крупной торговли, и поле деятельности последней нередко оказывалось весьма обширным, несмотря на встречавшиеся на ее пути физические или юридические препятствия. Плохое состояние дорог ограничивало объем сухопутных перевозок; тем не менее все еще можно было увидеть торговые караваны лошадей или мулов, на своих спинах развозящих товары по всей Франции. Но такие путешествия являлись небезопасными: хотя купцов иной раз сопровождал вооруженный эскорт (а то и сами они отправлялись в путь в боевом снаряжении), они нередко становились жертвами — особенно в мрачные годы первой половины века — разбойников с большой дороги. Одна королевская грамота о помиловании времен Карла VI рассказывает нам о злоключениях богатого купца, который по пути на Женевскую ярмарку и другие ярмарки и рынки не раз был ограблен солдатами, «принадлежащими к нашей партии, и другими тоже». Желая возместить понесенные убытки, он стал фальшивомонетчиком, за что и был посажен в тюрьму. Учитывая причины, приведшие его к преступлению, король даровал ему помилование. Другой документ, датируемый примерно тем же временем, показывает, с каким размахом велись торговые операции некоторыми купцами, а также и то, какому риску они при этом подвергались: некий Жаке де Станфор, «который занимался сукном и прочими товарами», купил большую партию шерсти и вез ее на Женевскую ярмарку. Там он встретил купцов «из-за гор» (то есть итальянских), которые торговали золототкаными сукнами и шелком, и присоединился к ним, чтобы «вместе продавать свой товар» в Лангедоке, Пьемонте, Лионне, Берри, Пуату и Бретани, «как торговцы имеют обыкновение делать, сбывая свой товар». Но Станфор во время одной из таких торговых поездок скончался, и оставленные им в Type товары на сумму в полторы тысячи золотых экю, золотую парчу и шелка, забрал себе граф д'Омаль. Кроме того, у него был склад товара в Лионе, и его брат, слуга герцога Бургундского, отправился за этой долей наследства. Но он сам был арестован людьми Танги дю Шателя, арманьякского капитана, потерял все, что вез с собой, и, кроме того, вынужден был заплатить выкуп в триста золотых экю...
Путь по воде был удобнее больших дорог: если движение по реке было медленным и с долгими остановками из-за паводков или мелководья, то товаров по воде можно было перевезти намного больше. Именно по Сене в Париж прибывали лес и уголь, именно так город частично снабжался зерновыми и винами. Луара, начиная от Роанна, Рона и Сона, Гаронна, «Байоннская река» также были крупными торговыми артериями.
Купцы, использующие определенные водные пути, объединялись в торговые компании: парижская Ганза и Большая компания руанских торговцев приобрели монополию на торговую навигацию по Сене между Парижем и Руаном. «Купцы, плавающие по Луаре и другим, идущим от нее рекам» также объединились в ассоциацию, но она не была монопольной и трудилась главным образом над тем, чтобы улучшить условия навигации, уменьшая и упраздняя пошлины. Дело в том, что, о каких бы путях, наземных или водных, ни шла речь, пошлины, число которых заметно увеличилось с начала великого англо-французского конфликта, стали серьезным препятствием для торговли. Они не только способствовали росту цен на товары, но замедляли перевозку, отчего страдали скоропортящиеся продукты. Наконец, они нередко принимали оскорбительный для купцов и для судовладельцев характер. В Монсоро, на Луаре, тот, кто вез на корабле кровельный сланец, должен был, прибыв туда, где следовало уплачивать пошлину сеньору этого города, опуститься на колени у борта своего судна, обнажить голову и трижды прокричать: «Я везу сланец», с каждым выкриком бросая в воду плитку сланца. Если он этого не делал, или если приказчики сеньора Монсоро могли выловить какую-нибудь из плиток, одной ногой стоя на суше, торговца приговаривали к штрафу в шестьдесят су...
Сама крупная торговля не могла полностью освободиться из-под власти правил цеховой организации. Оптовые торговцы галантереей, которые перевозили или сопровождали свой товар, находились под надзором «купеческих королей» (то есть старшин корпорации), чья власть распространялась на определенные области королевства и которые назначались «великим камергером короля». Именно они принимали клятву у мастеров цеха, выдавали грамоты, подтверждавшие звание мастера, и контролировали цены и качество продукции, которую имели право конфисковать.
Но если торговец еще был связан с цеховой организацией, то уже встречались крупные торговые дома, имевшие филиалы на главных рынках Западной Европы, располагавшие посредниками, представителями, складами, иногда даже собственным торговым флотом, нередко к выгодам торговли товарами присоединявшие доход от меновых операций24 Прежде всего такие крупные предприятия начали развиваться в Северной Италии и Фландрии; но они существовали и в самой Франции: Рапонды, по происхождению итальянцы, но натурализовавшиеся при Карле V, имели «главную контору» в Париже и два «филиала»: один в Монпелье (специализировавшийся на торговле с Ближним Востоком), другой в Брюгге. Несколько позже Жак Кёр поразит воображение современников своим невероятным успехом и огромным состоянием, которое он начал сколачивать в начале царствования Карла VII, когда Франция еще была разорена гражданской войной и иностранным нашествием. От его главного торгового дома, расположенного сначала в Монпелье, затем в Марселе, суда ходили в страны Востока и Северной Европы, возвращаясь с коврами, драгоценными тканями, благовониями, пряностями и даже рабами. От торгового дома отпочковались промышленные предприятия: шелковая мануфактура во Флоренции, бумажная фабрика в Роштайе, красильня в Монпелье, добыча руд в Лионне. Войдя в милость к монарху, набрав множество почетных и выгодных должностей, Жак Кёр стал примером высшей степени могущества, какой можно было достичь на закате Средневековья, объединив дух предприимчивости с трудолюбием и деньгами.

ГЛАВА V. ГОРОДСКИЕ ИНТЕРЬЕРЫ
«Парижский хозяин». Ведение домашнего хозяйства. Домашняя прислуга; кухня и стол. Крупная буржуазия. Оржемоны. Городские дома и образ жизни вельмож. «Городские корольки»

В последние годы XIV в. один парижский горожанин, человек зрелого возраста, только что женившийся на пятнадцатилетней девушке, решил написать для нее трактат об искусстве вести дом. Делая это, наш Арнольф отвечал, — по крайней мере, он сам так утверждает, — желанию, высказанному его женой, которая, сознавая свою неопытность, смиренно попросила его «никогда не поучать и не стыдить ее при чужих, а также при слугах, но каждую ночь или изо дня в день напоминать ей о неприятностях или глупых поступках, совершенных ею за прошедший день или несколько дней, с тем чтобы, если ему будет угодно, ее наказать». Итак, он сочинил для нее трактат «Парижского хозяина», из которого она могла узнать, о каких двух главных вещах следовало заботиться женщине: «о спасении души и о покое мужа». В девятнадцати параграфах вступления перечислены «заповеди» для жены, сведенные в три «раздела»: долг перед Богом и перед мужем; поучения, как правильно вести дом; советы, касающиеся игр и забав. Остальная часть книги представляет собой иллюстрацию к этим наставлениям, и главы, посвященные ведению хозяйства, приобщают нас к повседневной жизни городского дома в начале царствования Карла VI.
Совершенно очевидно, что речь идет об очень обеспеченном, а то и ведущем роскошную жизнь горожанине. В наставлениях о том, как правильно вести домашнее хозяйство, автор намекает на то, что имеет значительные доходы. Он не только является владельцем дома в Париже, но, подобно многим жителям столицы, имеет и земли в предместье. И потому его жене необходимо хотя бы немного разбираться «в садовых работах», уметь «в срок прививать растения и сохранять зимние розы», а также заниматься скотом, «когда она будет в деревне».
Автор — к величайшему сожалению — не дает нам подробного описания городского дома, которым призвана управлять его жена. И все же, основываясь на разрозненных указаниях, которые мы находим в его сочинении, мы можем представить себе интерьер наподобие тех, в которые художники и миниатюристы того времени помещали свои религиозные или светские сцены. Первый этаж, возможно, занимала лавочка какого-нибудь ремесленника; над ней была расположена «квартира», включавшая в себя один или два просторных зала с выложенным цветными плитками полом. Окна с одной стороны выходили на улицу, с другой — во внутренний двор, где росли цветы и деревья. Наверное, в окна «большого зала» были вставлены маленькие стеклышки, вправленные в свинцовую сетку; в других комнатах довольствовались промасленным пергаментом, потому что оконное стекло стоило очень дорого и представляло собой роскошь, которая не каждому была по карману (полстолетия спустя в счетах Марии Анжуйской упоминаются «две дести бумаги и масло для пропитки. чтобы было светлее», предназначенные для спальни «короля Рене» в Шинонском замке). В больших каминах, иногда доходивших до потолка с выступающими балками, горели дрова, которые хозяин дома получал из своих земель или покупал у уличных разносчиков.
Меблировка, при всем богатстве владельца дома, оставалась достаточно скудной: резные сундуки и лари, в которых держали белье и одежду; буфеты и серванты для посуды и серебра. Стола не было: когда приходило время еды, «ставили стол» на козлах, накрывая его большой скатертью или «touaille», опускавшейся до пола; и закрывавшей ножки «стола» (в домах сеньоров поступали точно так же, мы можем увидеть это на миниатюре из «Богатейшего часослова», где Иоанн Беррий ский сидит за богато накрытым столом). Сиденья были самыми разнообразными: после того как установят стол, по обе стороны его могли поставить длинные скамьи («marchepied»), а в дополнение к ним — «fourmes» или табуреты. Для почетных гостей сиденье иногда снабжалось спинкой, а то и балдахином, превращавшим его в подобие трона. В спальне пол был выложен плитками; и застелен циновкой; очень широкая кровать была по- крыта тканной золотом, серебром и шелком тканью, из которой был сделан и висящий над ней балдахин. На верхнем этаже, если такой был, или по другую сторону двора, рядом с конюшней, где стояли верховое животное хозяина дома и «иноходец», на котором хозяйка каталась или ездила на охоту, помещались комнаты слуг и служанок. Судя по тому, какое место автор «Парижского хозяина» уделяет проблемам прислуги и как подробно об этом рассказывает, дом был поставлен на широкую ногу, представляя собой нечастый случай даже для той эпохи, когда у каждой городской семьи было множество слуг; кроме того, мы находим здесь любопытные, а иногда и живописные детали, касающиеся положения прислуги в конце XIV в.
Слуг, по словам нашего автора, следует делить на: три категории: люди, которых нанимают для тяжелых; работ (носильщики, грузчики, водоносы, а в деревне — косцы и пахари), ремесленники, работающие сдельно (пекари, портные, различные поставщики), и, наконец, слуги и служанки, составляющие собственно домашнюю прислугу. У каждой из трех категорий есть свои недостатки: люди, принадлежащие к первой из них, обыкновенно бывают «неприятны, грубы, скоры на перебранку, наглы, заносчивы и готовы осыпать оскорблениями и попреками, если им не заплатить, как им хочется, как только работа будет выполнена». Не следует полагаться на их сговорчивость и заверения, и надо всегда заранее назначать плату за работу, потому что вначале они скажут вам: «Сударь, это пустяки; здесь делать нечего; вы ведь мне что-нибудь заплатите, а я буду доволен, сколько ни дадите», но, когда работа будет выполнена, они явятся с жалобами: «Сударь, работы оказалось больше, чем я думал; пришлось сделать и то, и это, и так далее», а если вы откажетесь заплатить им столько, сколько они хотят, они начнут «выкрикивать скверные и грубые слова...».
Что касается слуг и служанок, их следовало нанимать на работу с особыми предосторожностями. В Париже в то время существовали конторы по найму, которые держали «поручительницы», порядок работы в этих конторах и тарифы был установлен королем Иоанном Добрым: восемнадцать денье в день за устройство на работу горничной, два су за кормилицу, с запретом, под страхом позорного столба, устраивать или рекомендовать на место одну и ту же служанку больше одного раза в году. Но сведения, предоставляемые такими «агентствами», требовали проверки, благоразумнее было самому провести расследование насчет новой служанки или горничной. «Не берите в дом ни одной из них, не узнав прежде, где она жила, и не послав своих людей расспросить о ее поведении, не слишком ли много она болтает и не слишком ли много пьет; сколько времени она там прожила, какие услуги оказывала и что умеет, есть ли у нее в городе комната или знакомства, из каких она краев и из каких людей, сколько прожила на прежнем месте и почему оттуда уехала». Для большей надежности в день, когда нанимали новую служанку, домашний «эконом» должен был записать «ее имя и имя ее отца и ее матери и прочих ее родных, место ее проживания и место ее рождения, равно как и ее поручителей, и таким образом она больше будет бояться совершить ошибку, поскольку будет помнить о том, что вы записываете все эти вещи на случай, если она сбежит от вас, не получив расчета, или причинит вам какой-либо ущерб, если вы на нее пожалуетесь или обратитесь к правосудию в ее краях». Другая существенная мера предосторожности, касавшаяся молодых горничных, состояла в том, чтобы «укладывать их спать в гардеробной либо в комнате, где нет ни слуховых, ни низко расположенных и выходящих на улицу окон».
Приняв все эти меры предосторожности, следовало озаботиться тем, чтобы хорошо обращаться со слугами, и в частности проследить за составлением их меню. «В надлежащие часы усаживайте их за стол и пусть насыщаются подолгу только одним сортом мяса... и пусть пьют только один напиток, насыщающий и не ударяющий в голову, вино или какой-либо другой, но не несколько разных; и убедите их есть побольше и пить вволю».
В «Парижском хозяине» не указано, каким было обычное жалованье прислуги, но максимальный тариф, установленный в 1351 г., позволяет, по крайней мере, сравнить заработок слуг с заработком других работников: горничные должны были получать тридцать су в год (и пару башмаков), хороший возчик (кучер) имел право на семь ливров в год (сто сорок су), тогда как жнец получал два с половиной су в день, или около сорока ливров в год, с учетом многочисленных праздников.
Хозяйке дома полагалось объяснять слугам и горничным, в чем состоит их работа, учить их «пересыпать зерно, чистить, проветривать и просушивать платье», а также «сохранять и исцелять вино». Эта последняя работа связана уже с заботами о кухне и столе, чему наш славный хозяин, судя по тому, сколько страниц посвящено этой теме, придавал совершенно особенное значение. Его жена должна уметь «распоряжаться обедами и ужинами, блюдами и тарелками, управляться с мясником и торговцем птицей и разбираться в пряностях»; ей придется «приказывать, распоряжаться, рассчитывать и заказывать всевозможные супы, рагу из дичи, соусы и прочие мясные блюда». Для того чтобы помочь ей справиться с этой работой, муж включил в свое сочинение несколько глав, показывающих «искусство застолья» в конце XIV в. Он не ограничивается тем, чтобы дать несколько общих указаний насчет того, как «вкусно поесть», но предусматривает целый ряд меню, приспособленных к самым разнообразным обстоятельствам, от простого семейного обеда до торжественного пира.
Всякое застолье включало в себя множество перемен или «тарелок», между которыми подавали легкие блюда. Каждая из «тарелок» соединяла самые разнообразные кушанья (разные сорта мяса и рыбы, супы), число которых возрастало в прямой пропорции к торжественности застолья. Но похоже, не существовало никаких правил, которые указывали бы, из чего должна состоять каждая перемена: один и тот же вид мяса, одна и та же рыба появляются в них снова и снова, приготовленные, должно быть, разными способами; можно предположить, что как это делается и сегодня на парадных обедах в Китае и на Дальнем Востоке, гости выбирают, что им больше понравится, или ограничиваются тем, что берут понемножку от каждого блюда. Какой бы аппетит мы ни приписывали этим людям, ведущим суровую жизнь, трудно поверить, что они способны были поглотить целиком тот «простой обед в две перемены», меню которого приводит Парижский горожанин.
Первое блюдо: Белый порей с каплуном; гусь со свиной шейкой и жареным угрем; куски говядины и баранины; похлебка с зайчатиной, телятиной, крольчатиной.
Второе блюдо: Каплуны; куропатки; кролики; ржанки; фаршированные поросята; фазаны для сеньоров; заливное из мяса и рыбы.
Легкие блюда в перерыве между основными: Щуки и карпы.
Изысканные легкие блюда (видимо, предназначавшиеся для сеньоров): Лебеди, павлины, выпи, цапли и прочее.
Десерт: Мясо крупной дичи, рис с молоком и шафраном, паштет из каплунов; флан; слоеные пирожные с миндальным кремом; угорь, приготовленный в формочках; фрукты, вафельные трубочки, estrees (разновидность вафельных трубочек) и кларет (гипокрас с медом и белым вином).
Мы замечаем особые блюда, предназначенные для знатных господ, которых хотят почтить особо: лебеди, цапли и различные птицы, считающиеся благородными (и над которыми, как на прославленном «Пире Фазана», иногда дают торжественную клятву). Их готовят таким образом, чтобы подать на стол в оперении и с поднятой головой.
Тем не менее речь здесь шла об относительно скромном меню. В «Парижском хозяине» приведены и другие, включающие в себя не меньше трех десятков блюд, распределенных по шести переменам... На периоды поста там предлагается широкий выбор постных меню, таких как, например, следующий рыбный обед из трех перемен:
Первая перемена: Вареный картофель, печеные провансальские смоквы с лавровым, листом; кресс-салат и soret (?) с уксусом; вареный горошек; соленый угорь; белая сельдь с жареной морской и пресноводной рыбой.
Вторая перемена: Карпы; щуки; морские языки; барабулька; лосось; угорь и arbolastre.
Третья перемена: Печеные pimpernaux; жареный мерлан; морская свинья в кляре; блины и скандинавские пироги.
Десерт: Фиги и виноград; гипокрас и «metier» (род вафель).
Этот пространный список позволяет нам представить себе, что подразумевали богатые горожане под словами «хорошо поесть». Основу, а иногда и весь обед, составляли различные виды мяса; овощи на столе не появлялись, разве что в качестве гарнира. Тем не менее автор часто упоминает об овощах и используемых при готовке травах, когда преподает жене азы садоводства; в его загородных владениях арендаторы выращивают капусту, петрушку, бобы, пастернак, щавель, шпинат, порей, латук (хотя «Авиньонский латук», который белее французского, ценится больше, замечает он). Но похоже, что, за исключением ароматных трав, используемых для приготовления соусов (мяты, майорана и прочих), зелень предназначалась только для слуг и не считалась пищей достаточно изысканной для того, чтобы хозяин дома мог угощать ею гостей. Видимо, то же самое можно сказать и о свинине, которая лишь в исключительных случаях упоминается в приведенных в «Хозяине» меню, тогда как свежая или засоленная свинина («шпик» на языке того времени) играла большую роль в питании простого народа.
Очень много употребляли в пищу дичи. Кроме «благородных» птиц, зайцев, кроликов и куропаток, часто упоминаются даже ежи и белки. Удивляет разнообразие перечисленных в меню видов морских и пресноводных рыб: не только атлантическая и соленая треска, «stofix» (вяленая треска), макрель, морской угорь, лосось, тюрбо, барабулька, карп, щука, но также и стерлядь, морская свинья (которую готовят как свинину) и даже соленый кит, или «craspois», дающий «постное сало» и представляющий собой «рыбу бедняков». Впрочем, его мясо надо было варить очень долго (целый день), и все равно оно оставалось жестким и неудобоваримым. Вареные мидии, приправленные уксусом, и устрицы, приготовленные различными способами, считались изысканным угощением (то же самое относится к «слизнякам», то есть улиткам).
Обеды и ужины, которые наш парижанин предлагает своей жене в качестве образцовых, представляются нам чересчур сытными и тяжелыми — ив особенности после того, как мы прочтем рецепты некоторых представленных в меню блюд. Дело в том, что автор включил в свой труд настоящую «поваренную книгу», которая вместе с другим сочинением того же времени, Большой поваренной книгой, дает нам представление о кулинарном искусстве той эпохи.
Оно отличалось сложными в приготовлении блюдами и соединениями, которые нам кажутся странными на вкус. «Супы», нередко упоминаемые в числе легких блюд («entremets»), были, как правило, не жидкими, а протертыми, представляя собой нечто вроде густого пюре, вроде того удивительного «рагу из устриц», рецепт приготовления которого приведен в разделе супов. «Обдайте устрицы кипятком и очень хорошо вымойте их, отварите, дайте стечь воде и натрите сырым луком или постным маслом; затем возьмите поджаренный хлеб или побольше панировочных сухарей и замочите их в гороховом пюре или отваре из-под устриц со сладким вином; затем возьмите корицу, гвоздику, стручковый перец и шафран, чтобы придать цвет, измельчите и разведите кислым вином и уксусом, смешайте все это вместе; затем измельчите ваш поджаренный хлеб и смешайте его или тертые сухари с пюре или устричным отваром, и прибавьте также устриц, если они недостаточно сварились». Среди мясных блюд, рекомендуемых автором как «очень вкусные», фигурирует фаршированный поросенок. «Поросенка следует убить, перерезав ему горло, обдать кипятком, затем удалить щетину; затем возьмите постные части, срезав жир и вытащив потроха, положите вариться и возьмите двадцать яиц и сварите их вкрутую, с вареными и очищенными каштанами; затем возьмите серединки (желтки) яиц, каштаны, зрелый сыр и мясо заднего свиного окорока, порубите, затем измельчите мясо, прибавив к нему побольше шафрана и порошка имбиря, и, если мясо станет слишком жестким, надо добавить к нему яичные желтки. И не разрезайте вашему поросенку живот, но проделайте сбоку самое маленькое отверстие, какое только сможете, затем насадите поросенка на вертел, а потом наполните фаршем и зашейте большой иглой, и ешьте его с желтым перцем, если готовите его зимой, и с рыжиками, если готовите летом».
Пряностей употребляли много. Перец, корица, имбирь, шафран, гвоздика, мускатный орех прибавляли к большей части блюд. В этом следует видеть не только признак особого пристрастия к острой и пряной пище; употребление приправ было необходимостью в те времена, когда не было возможности сохранять мясо и рыбу свежими и когда аромат пряностей заглушал менее приятные запахи.
В «Хозяине» ни разу не упоминается о винах, которыми запивали всю эту пряную пищу, хотя она должна была вызывать жажду. Но из многочисленных документов и литературных текстов мы узнаем о том, какие вина особенно ценились: это вина Бона, Турнона и Сен-Пурсена. К этому следует прибавить привозные иностранные вина, в частности португальские. Что касается гипокраса, неизменно появляющегося «в завершение» обеда одновременно с «metier» (вафлями из муки, воды, белого вина и сахара), его готовили в соответствии с рецептом, приведенным в «Хозяине»: «Возьмите четверть фунта лучшей корицы, отобранной на зуб, и половину четверти фунта отборной тонкой корицы, унцию отборного белого имбиря и унцию райских зерен (кардамона), шесть мускатных орехов и «garingal» вместе, и все вместе истолките. А когда вы захотите приготовить гипокрас, возьмите пол-унции. не меньше, этого порошка, и две четверти фунта сахара, и смешайте с квартой вина парижской мерой». Сахар был редкостью и стоил очень дорого, поэтому гипокрас чаще готовили на меду.
Если говорить о том, как накрывали на стол, то здесь существовала причудливая смесь утонченности с обычаями, которые нам представляются грубыми. Стол, покрытый белой скатертью, был украшен цветами и серебряной посудой, но, как правило, на двоих сотрапезников приходилась одна миска, из которой они поочередно зачерпывали ложками. Только самые знатные особы имели право на отдельную посуду; король и, должно быть, знатные сеньоры обладали другой привилегией: им подавали еду на блюдах или в мисках с крышками. Вилок не знали: мясо и другую твердую пищу подавали на «траншуарах» (tranchoir), больших кусках хлеба, которые раздавали в начале обеда. Кроме того, на стол ставились кувшины, чтобы ополоснуть пальцы розовой водой, или водой, настоянной на майоране, ромашке или розмарине. Вина подавали только в конце застолья, с пряностями и сластями, составлявшими «boute hors» (буквально — утлегарь). Похоже, что, по крайней мере, во время застолья у королей и принцев, женщины вставали из-за стола раньше, чем подадут «прощальное вино». Вино наливали в кубки, а для особенно знатных гостей — в чаши с тонкой резьбой. Иногда на стол ставили, кроме всего прочего, «горшки для милостыни», куда гости откладывали часть угощения для того, чтобы отдать бедным.
Не у каждого частного лица, даже такого зажиточного, как наш парижанин, имелось достаточно посуды, чтобы устраивать парадный обед; но кухонную утварь и столовые приборы можно было взять напрокат; можно было даже, если недоставало места или хотелось придать пиру особую торжественность, снять большой зал в частном отеле, который сам владелец занимал лишь временами, что было не редкостью во многих домах столичных сеньоров.
Но большой обед, кроме всего прочего, требует многочисленной челяди — и тем более в случае, если принимать предстоит знатных гостей, каждому из которых полагались отдельные слуги: во время пира, устроенного в честь епископа Парижского и президента Парламента парижским муниципалитетом, первому из них прислуживали три «стольника», тогда как второй обходился всего одним. Для свадебного пира на двадцать «мисок», за которым следовал ужин на десять мисок, автор «Хозяина» предусматривает двадцать слуг: два водоноса, два «portechappe», которые будут готовить траншуары и разносить хлеб, двое слуг при буфете, где будут стоять готовые к подаче на стол блюда и чистая посуда, два виночерпия и слуга, который будет разносить вино; двое слуг будут ходить впереди подавальщиков, разносящих блюда, и два дворецких будут обеспечивать порядок, «распоряжаться тем, как уносят и приносят блюда гостям»; и, наконец, каждый из столов будет поручен особым заботам распорядителя (asseeur) и двух слуг. Кроме того, надо нанять веночницу, которая сплетет головные уборы из цветов (украшение, которое нередко надевали сотрапезники на большом званом обеде), и слугу, который возьмет на себя покупку трав и фиалок для украшения зала и стола.
С той же тщательностью «Парижский хозяин» расписывает покупки, которые следует сделать у различных поставщиков, и суммы, которые он называет применительно к некоторым продуктам, служат интересным с точки зрения истории цен документом. У булочника следовало взять десять дюжин белых хлебов по одному денье за штуку и три с половиной дюжины черствых пеклеванных хлебов для «траншуаров»; у мясника — половину туши барана, чтобы сварить похлебку для слуг, и четверть фунта сала для того, чтобы нашпиговать баранину: кроме того, надо было взять большую кость из говяжьей рульки, чтобы сварить ее с каплунами и сделать заливное, для которого требовалась, кроме того, четверть туши теленка; у мясника следовало также взять говяжью рульку или телячьи ножки, «чтобы получить бульон для студня», и крупную дичь. У продавца вафель собирались купить: полторы дюжины вафель с начинкой по цене три су; полторы дюжины «gros betons», по шесть су; полторы дюжины «portes», по восемнадцать денье;
сотню сахарных лепешек, по восемь денье; у торговца птицей — двадцать каплунов по два су за штуку; пять козлят по четыре су за штуку; двадцать гусят по три су за штуку, пятьдесят цыплят по двенадцать денье за штуку, «чтобы зажарить сорок из них на обед, пять пойдут в студень и пять на ужин холодными с шалфеем», пятьдесят молодых крольчат, «сорок приготовить на обед, жареными, и десять для студня, и стоить они будут по двенадцать денье каждый»; постная свинина для студня, на четыре су, и, наконец, двенадцать пар голубей для ужина, по десять денье штука.
Потребуется купить на рынке три дюжины хлебов для траншуаров, три «гранатовых яблока» для заливного и пятьдесят «pommes d'orange», шесть молодых сыров и один зрелый, наконец, три сотни яиц... У бакалейщика возьмут шесть фунтов миндаля, по четырнадцать денье за фунт, три фунта очищенной пшеницы, по восемь денье за фунт; фунт «голубиного» (colombin) имбиря по одиннадцать су, четверть фунта имбиря «meche», пять су; полфута корицы, пять су; два фунта риса, два су; два фунта «каменного сахара», шестнадцать су; унцию шафрана, три су; половину четверти фунта длинного перца, четыре су; половину четверти фунта garingal, пять су; половину четверти фунта «macis» (мускатный цвет), три су четыре денье; половину четверти фунта листьев зеленого лавра, шесть денье. К этому следует прибавить «epices de chambre», которые подавали как лакомство после еды; фунт апельсинных цукатов, десять су; фунт «chitron», двенадцать су; фунт красного аниса, восемь су; фунт розового сахара, десять су; три фунта белых драже по десять су за фунт; три кварты гипокраса по десять су за кварту.
Расходы на этом не заканчиваются: для освещения зала потребуется два фунта свечей по три су четыре денье за фунт; шесть смоляных и шесть восковых факелов по три су за фунт, причем шесть денье можно будет выручить, поскольку торговец возьмет назад попользованные свечи; для отопления следует запасти два мешка угля (древесного), купленного на Гревской площади по десять су.
В целом, подсчитывает автор, себестоимость каждой миски станет в половину франка (франк равен турскому ливру); эта сумма, сама по себе значительная, представляется достаточно скромной, если учесть, какое изобилие всевозможных припасов потребуется для этого пира.
В «Парижском хозяине» приведено и множество других любопытных подробностей домашней жизни. Среди прочего там есть глава с «практическими советами» для хозяйки дома. Здесь мы узнаем, как готовить «sablon» (мелкий песок), который помещают в часы (разумеется, песочные), как удалять пятна с платьев и мехов, как «исцелять» вина, травить крыс и мышей или избавляться от блох. Для этой цели автор советует метод, который сам успешно применял: «Знайте, что я проверил: когда одеяла, меха или платья, в которых есть блохи, закрыты и уложены очень тесно, например, в плотно обвязанном ремнями сундуке или крепко обвязанном и сжатом мешке, эти блохи окажутся без света, без воздуха и в темноте, и потому они погибнут и немедленно умрут». С большим недоверием мы отнесемся к рецепту исцеления от укусов собак и других взбесившихся животных: «Возьмите корку хлеба и напишите следующее: Bestera + Bestia + nay + brigonay + dictera + sagragan + es + domino. + fiat + fiat + fiat+....»
Последний раздел «Хозяина» посвящен развлечениям и забавам, подобающим порядочной женщине и приличному дому. Наш строгий хозяин допускает, в качестве развлечения для женщин, игру в карты, уже вошедшую в обиход и распространившуюся к началу царствования "Карла VI (и не включенную в список запретных азартных игр, изданный Карлом V в 1369 г.). Но большая часть раздела «забав» посвящена тому, чтобы научить хозяйку кормить и подбрасывать в воздух ловчую птицу. Автор сочинил для свой молодой жены настоящий «трактат о соколиной охоте». Получается, что соколиная охота, которую мы склонны были воспринимать как символ жизни сеньоров, была также в большой моде у зажиточных горожан.
Автор «Парижского хозяина» представляется нам типичнейшим парижским горожанином, очень обеспеченным, большим любителем комфорта и хорошего стола, но при этом заботливо управляющим своей вотчиной и враждебно настроенным против свойственных знати роскоши и пустого тщеславия. Другие, напротив, стремились отделиться от класса буржуазии, из которого они вышли, и смешаться со знатью, усвоив ее повадки, что, в конце концов, нередко им удавалось. Дело в том, что знать, образованная различными элементами, была не столько юридическим сословием, сколько социальным положением, отличавшимся определенным образом жизни, где выставлялась напоказ, и иногда очень вызывающе, гордость высоким происхождением или огромным богатством.
Среди богатых горожан, которые в Париже времен Карла VI вели едва ли не королевский образ жизни, мы встречаем итальянских «менял» из Лукки, которые сочетали выгоды крупной сухопутной и морской торговли с выгодами «мены», то есть банковских операций и процентных займов: Рапондов (Распонди) и Спифамов. Диг Рапонд, ставший французским подданным при Карле V, был крупным поставщиком очень модных в то время дорогих шелковых и вышитых бархатных тканей, производившихся в городах Северной Италии; торговал он также драгоценностями и предметами искусства и брался приобретать по заказам любителей иллюстрированные книги. Его клиентура состояла главным образом из принцев и знатных сеньоров, с которыми он поддерживал дружеские отношения. Он одолжил Филиппу Храброму деньги на постройку часовни в Шанмоле, которая должна была стать «Сен-Дени» бургундских. герцогов; затем он сделался сторонником Иоанна Бесстрашного в его конфликте с герцогом Орлеанским. Именно он станет вербовать вооруженный эскорт, призванный прикрыть отступление герцога Бургундского после убийства его кузена.
Его соотечественник, Бартоломео Спифам, принял, напротив, сторону арманьяков и дофина, за что и поплатился, будучи высланным из Парижа во время английской оккупации. Перечень конфискованного у него в то время имущества дает представление о размерах его богатства. У него было четыре или пять отелей в Париже и несколько крупных владений в предместье: одно — в Шайо, с виноградником, виноградным прессом и валяльней для шерсти; другое — в Монжуи, «огражденное, со рвом и подъемным мостом», где были угодья в двадцать арпанов пахотных земель и восемьдесят ар-панов лугов и лесов, пруд, мельница на Марне, выше Шарантонского моста
Но такие немыслимые состояния не были исключительной монополией менял и банкиров. К именам семей, принадлежавших к крупной буржуазии и названных Гильбертом Мецским в его описании Парижа начала.XV в. — Дюше, Миль Байе, Бюро де Даммартен, — следовало бы прибавить еще одно, затмевающее их все: Оржемоны, типичный пример семьи, изначально разбогатевшей благодаря доходам от земли и от торговли и возвысившейся до самых видных постов в государстве. Оржемоны, выходцы из Ланьи, начали свое восхождение по социальной лестнице с того, что торговали на ярмарках в Шампани, в начале XIV в. еще очень оживленных. Основатель рода, Жан д'Оржемон, обосновался в Париже, где благодаря удачным спекуляциям (выкупая, ренты, тяготевшие над некоторыми зданиями) он приобрел целый квартал домов, окружавших его отель. Его Сын Пьер увеличил эти владения и одновременно сделал...блестящую административную и политическую карьеру: член Парламента, советник дофина Карла во время пленения короля Иоанна Доброго; затем, облеченный государем различными важными миссиями, он достигнет своего апогея при Карле V в качестве первого президента Парламента и канцлера дофина. После его смерти имущество было распределено между его четырьмя сыновьями, каждый из которых и сам по себе был очень богат и продолжал семейную традицию сочетания высоких государственных должностей с удачными финансовыми сделками: старший, Пьер, после того как был президентом Счетной палаты, стал епископом Парижским и играл важную роль в дебатах, вызванных Великой Схизмой; очень богатый (он одолжил тысячу двести ливров герцогу Бургундскому), он в то же время был образованным человеком, коллекционировал труды по праву и теологии; второй, Амори, стал канцлером герцога Орлеанского; третий, Николя — прозванный из-за своего увечья Хромым д'Оржемоном — был мэтром Счетной палаты и пользовался многочисленными церковными бенефициями как в Париже, так и в провинции; последний, Гийом, станет военным казначеем.
Три поколения Оржемонов скопили терпеливым трудом и искусной политикой огромное состояние как в землях и недвижимости, так и в движимом имуществе: пять отелей в Париже (в том числе отель Турнель, который на время английской оккупации станет резиденцией регента Бедфорда); десяток сеньорий в окрестностях Парижа — некоторые из них включали в себя несколько приходов с правом высшего и низшего суда (к одним только владениям в Шантильи принадлежали огромные леса Аллатт и Шантильи, река Ноннетт и мельницы, которыми пользовались дубильщики из Сан-лиса). К этому следует прибавить вознаграждение за обязанности, исполняемые в правительстве, земельные ренты и различные доходы, которые сделали Николя д'Оржемона, получившего наследство от брата-епископа, «самым богатым человеком королевства». Но Хромому не удалось пользоваться этим богатством до самой смерти: обличенный как главный вдохновитель бурганьонского заговора, он был арестован в 1416 г. и умер в тюрьме.
Внутренние волнения в царствование Карла VI и в самом деле повлекли за собой многочисленные перемены участи. Некоторые семьи, чье восхождение было стремительным, — как, например, у Изалгье в Тулузе, — пришли в упадок. Другим, напротив, несчастья королевства дали возможность составить состояние, примкнув к одной из борющихся партий или проводя оппортунистическую политику и лавируя между двумя группировками: как Жан Марсель, торговец из Руана, после завоевания Нормандии присоединившийся к английскому королю и, получив от государя звание «менялы», благодаря денежным манипуляциям и спекуляции имуществом, конфискованным у сторонников дофина, сколотил неплохое состояние. Очень важные особы — парижский прево Робер д'Этутвиль, сенешаль Нормандии Пьер де Брезе — занимали у него деньги, оставляя в залог драгоценные вещи и золотую посуду. Марсель не постеснялся юридическим путем завладеть имуществом д'Этутвиля, вовремя не заплатившего долг. Несмотря на свои связи с английской партией, он без труда перешел под власть Карла VII, как только Нормандия была вновь отвоевана; он остался одним из руанских нотаблей и даже выступал свидетелем во время процесса реабилитации Жанны д'Арк. Тем не менее некоторое время в 1461 г. он провел в заключении, став, должно быть, жертвой завистников, не стерпевших слишком быстрого его возвышения и слишком роскошного образа жизни: его обвинители, подавшие на него в суд, во время процесса упрекнут его в том, что он носит шляпу «a cordon d'amour», длинное подбитое мехом платье, цветные воротники, красные шоссы — то есть все то, что носили утонченные знатные сеньоры того времени.
Эти «выбившиеся в люди» горожане и в самом деле любили выставлять напоказ свое богатство: их особняки соперничали роскошью с резиденциями знати, а иногда Даже и затмевали их великолепием. Отель Гийома Сан-Тена был «великолепным зданием, где замков было столько, сколько дней в году»; жилище Миля Байе, королевского казначея, располагало собственной часовней, где каждый день совершались богослужения; кроме того, у Миля Байе вне столицы были «такие большие отели с верхним и нижним дворами, что и самый знатный принц там прекрасно разместился бы». Но ничто не могло сравниться с отелем мэтра Жака Дюше, восторженное описание которого оставил нам Гильберт Мецский. В него входили через ворота «с чудесной и искусной резьбой», которые вели во двор, где был вольер с павлинами и другими декоративными птицами. Внутренние покои были убраны роскошно и со вкусом: «Первый зал был украшен висевшими и укрепленными на стенах различными картинами и поучительными надписями. Другой зал был полон всевозможными музыкальными инструментами; арфы, органы, виолы, гитерны, псалте-рии и прочие, и на всех этих инструментах мэтр Жак умел играть. Затем часовня с пюпитрами, на которые можно было класть раскрытые книги, искусно сделанные... Затем комната, где стены были покрыты драгоценными камнями и сладко пахнущими пряностями. Затем спальня, где было множество разных мехов». У Жака Дюше имелась даже «оружейная», где было собрано всевозможное боевое снаряжение.
На верхнем этаже «во всю величину отеля был квадратный зал, где со всех сторон были окна, чтобы смотреть сверху на город. И когда там ели, то туда поднимали и опускали вина и дичь при помощи блоков, потому что нести наверх было бы слишком высоко. И над пинаклями отеля были укреплены красивые золотые изображения». «Этот мэтр Жак Дюше был красивым мужчиной, прилично одетым и очень достойным; у него были хорошо выученные и приветливые слуги, среди которых был плотник, постоянно работавший в отеле». И Гильберт Мецский заключает свое описание фразой, передающей смешанное чувство восхищения и зависти, вызванное слишком блестящими успехами Жака Дюше: «Многих богатых горожан и чиновников называли маленькими

ГЛАВА VI. ЗАМКИ И ДВОРЦЫ, ЖИЗНЬ ДВОРА

Знатный сеньор в полях. Убранство резиденций правителей. Мода: роскошь и экстравагантность. Этикет и придворные праздники. Интеллектуальная жизнь и знатный меценат

В 1405 г. французский адмирал Рено де Три, завершив весьма насыщенную карьеру, «ушел в отставку». Он последовательно успел побыть камергером герцога Анжуйского, членом Большого Совета и командиром (мэтром) арбалетчиков, прежде чем сменить на адмиральском посту Жана де Вьенна. Это был безупречный рыцарь, храбрый, учтивый, куртуазный, равно прославивший себя на турнирах и на поэтических поединках, в которые вступали сеньоры при дворе французского короля. Возможно из-за того, что ему не слишком хотелось участвовать во все более разгоравшемся конфликте между Людовиком Орлеанским и его кузеном Иоанном Бургундским, он удалился в свои земли и создал собственный небольшой двор в замке Серифонтен в Нормандии. Именно там его посетил испанский капитан Педро Ниньо, которого король Кастилии, заключивший с Францией договор о союзничестве, послал во Францию для того, чтобы принять участие в войне на море против Англии. Педро Ниньо провел в Серифонтене несколько месяцев: его удерживала там любезность хозяев, но еще в большей степени, как нам кажется, — чары хозяйки дома. Сопровождавший его Гутьеррес де Гамес, его оруженосец, оставил нам подробное описание жизни в замке Серифонтен, которое является одним из драгоценнейших свидетельств жизни крупного сеньора в начале XV в., какими мы располагаем.
«Адмирал же был рыцарь старый и недужный, израненный на службе, ведь прошла она в беспрерывных боях. Был он прежде рыцарь весьма грозный, но ныне уже негоден ни к придворной, ни к военной службе. Жил он уединенно в своем замке, где было много удобств и всевозможных вещей, необходимых для его персоны. И замок его был прост и крепок, но столь хорошо устроен и обставлен, словно стоял в самом Париже. Там жили его дворяне и слуги для всех служб, как подобает столь знатному сеньору. В оном замке была весьма красиво украшенная часовня, где каждый день служили мессу. [Были менестрели и музыканты, чудесно игравшие на своих инструментах.] Перед замком протекала река [Эпт], вдоль которой росло немало деревьев и кустарников. С другой стороны замка был весьма богатый рыбой пруд со створами, что закрывались на замок, и в любой день в этом пруду можно было получить столько рыбы, чтоб насытить триста персон... И содержал старый рыцарь сорок или пятьдесят собак для охоты на дичь вместе со своими ловчими. Кроме собак было также до двадцати лошадей для верховой езды, среди них — боевые кони, скакуны и иноходцы. О мебели и припасах можно и не говорить...
Женой старого рыцаря была прекраснейшая из дам, когда-либо живших во Франции, происходила она из стариннейшего рода Нормандии, была дочерью сеньора де Беланжа. И обладала она всеми достоинствами, надлежащими столь благородной даме: умом великим, и править домом умела лучше любой из дам своей страны, и богата была соответственно. Жила она в доме рядом с домом господина адмирала, и между домами находился подъемный мост. Окружала же оба дома одна стена. Мебель и обстановка в обоих домах были столь редкостны, что рассказ о них занял бы слишком много места. Держали в домах до десяти родовитых девиц, изрядно упитанных и одетых, не имевших никаких забот, кроме как о собственном теле и об угождении своей госпоже. Представьте, сколько же там было горничных.
Я перескажу вам распорядок и правила, которых придерживалась госпожа. Поднималась она утром одновременно со своими девицами, и шли они в ближайший лесок, каждая — с часословом и четками, и усаживались в ряд и молились, раскрывая рты лишь для молитвы; затем собирали фиалки и другие цветы; вернувшись в замок, в часовне слушали короткую мессу. По выходе же из часовни им подносили [серебряное блюдо с] едой, — было много кур, и жаворонков, и других жареных птиц; и они их ели либо отказывались и оставляли по своему желанию, и подавали им вино. Госпожа же редко ела по утрам, разве для того, чтобы доставить удовольствие тем, кто был с нею. Тотчас госпожа с девицами-фрейлинами садились верхом на иноходцев в самой добротной и красивейшей сбруе, какую только можно представить, а с ними — рыцари и дворяне, пребывавшие там, и все отправлялись на прогулку в поля, [и плели венки]. И слышалось там пение лэ, вирелэ, рондо, помпиент, баллад и песен всех видов, что известны труверам Франции, на разные и весьма созвучные голоса. [Уверяю вас, что если бы тот, кто оказался там, мог бы длить это вечно, он не пожелал бы другого рая.]
Направлялся туда капитан Педро Ниньо со своими дворянами для участия во всех празднествах, и равным образом возвращались оттуда в замок в обеденный час; сходили все с коней и входили в пиршественный зал, где были расставлены столы. Старый рыцарь, который уже не мог ездить верхом, ждал и принимал их столь учтиво, что просто чудо, ибо был он рыцарь весьма учтивый, хоть и немощный телом. Когда адмирал, госпожа и Педро Ниньо садились за стол, дворецкий приглашал и остальных к столу и усаживал каждую девицу рядом с рыцарем или оруженосцем. [Блюда подавались весьма разнообразные, многочисленные и хорошо приправленные; в зависимости от того, какой был день, ели мясо, рыбу или фрукты.] Во время обеда тот, кто умел говорить, мог, храня учтивость и скромность, толковать о сражениях и о любви, уверенный в том, что найдет уши, которые его услышат, и язык, который ответит ему и оставит его удовлетворенным. Были там и жонглеры, игравшие на славных струнных инструментах. Когда прочитывали «Benedicite» и снимали скатерти, прибывали менестрели, и госпожа танцевала с Педро Ниньо, и каждый из его рыцарей — с девицей, и длился этот танец около часа. После танца госпожа целовалась с капитаном, а рыцарь — с девицей, с которой танцевал. Потом подавали пряности и вино; после обеда все отправлялись спать. Капитан шел в свою [прекрасно обставленную] комнату, что находилась в доме госпожи и называлась башенной. Едва поднимались после сна, как все садились в седла, и пажи приносили соколов; заблаговременно же бывали выслежены цапли. Госпожа сажала благородного сокола себе на руку, пажи вспугивали цаплю, и дама выпускала сокола так ловко, что лучше и не бывает...
По окончании охоты госпожа сходила с коня, остальные спешивались и доставали из корзин цыплят, куропаток, холодное мясо и фрукты, и каждый ел [и пил, и плели венки], и возвращались в замок, напевая веселые песенки.
[Зимой ужинали с наступлением темноты. Летом есть садились раньше, и после того] госпожа отправлялась пешком в поле забавляться, и дотемна играли в мяч. При факелах возвращались в зал, потом приходили менестрели, и все танцевали до глубокой ночи. Тогда же приносили фрукты и вино, и, откланявшись, каждый уходил спать.
Таким образом проходили дни всякий раз, как при-рлул капитан либо другие гости». 
Разве этот текст не кажется нам безупречно точным коментарием к восхитительным миниатюрам того времени? Эти роскошные пиры, эти сцены охоты и танцев, прогулки в полях, среди окружающей замок зелени, обмен любезностями между благородными дворянами и прекрасными дамами, — разве не стали они излюбленными темами композиций для Лимбургов и их соперников?
И все же мы не можем увидеть в этих картинах изображение реальной жизни всего класса господ. Замку Серифонтен, в котором было все, что делает жизнь утонченной и составляет прелесть существования, противопоставить бедные дворянские усадьбы, жалкие дома, нередко отличавшиеся от крестьянского жилища лишь башней или каким-нибудь обвалившимся укреплением, — как, например, те два замка, которые «Юноша» увидел однажды «в бедном и унылом крае»: «Там было несколько жилищ бедных дворян, то есть замки и крепости, но не большие сооружения, а обветшалые дома с убогими оградами. Два таких стояли рядом и казались одинаково бедными. Угловая сторожевая башня была лишена навеса и продувалась насквозь, так что часовой не был защищен от ветра. Точно так же и привратник, насколько я мог заметить, летом не был защищен от жары и солнечных лучей, а зимой холода и мороза...» Принадлежавшая семье Мейньеле небольшая усадьба в Фонтен-ле-Нанжис, хоть и лучше защищенная от непогоды, все же мало напоминала дворец: большой зал, «содержавший три комнаты наверху и две внизу с четырьмя каминами»; просторный хлебный амбар и хлев, кухня, часовня, все «хорошо и надежно» покрыто черепицей.
Именно так, взяв это описание за образец, следует представлять себе большинство жилищ сеньоров; именно в такой скромной обстановке сеньор и его семья вели жизнь, сильно отличавшуюся от той, какую вели Рено де Три и его гости. То, о чем говорится в воспоминаниях Диаса де Гамеса, и то, что изображено на миниатюрах того времени, та блестящая и утонченная жизнь была уделом лишь правителей и очень крупных феодалов, и только в ней выражалась склонность эпохи к роскоши и великолепию.
Стремление аристократии к более «комфортабельной» жизни отражается в изменениях в гражданской и военной архитектуре, благодаря которым древний феодальный замок с конца XIV в. постепенно становился не только крепостью, способной выдержать штурм, но и приятным для жизни местом, а иногда и превращался в настоящий дворец, роскошью внутреннего убранства соперничавший с городскими отелями. Военная архитектура, в ответ на новые средства нападения, включавшие в себя артиллерию, множила и совершенствовала средства защиты, но архитекторам удавалось примирить эти требования с новой заботой об изяществе: башни, поднимающиеся над галереями с бойницами, становились более стройными, очертания зубцов — более легкими, островерхие крыши иногда украшались слуховыми окнами, обрамленными скульптурными изображениями; все это придавало восстановленному Карлом V новому Лувру или замкам, выстроенным для герцогов Беррийского или Орлеанского, миниатюры сохранили для нас облик этих зданий, — вид совершенно иной, чем тот, что являли тяжеловесные крепости прежних времен.
Перемены во внутреннем убранстве еще более заметны: внутри ограды мощного замка Куси, возведенного в XIII в., Ангерран VII приказал около 1385 г. строить большие залы, называемые залами Героев и Героинь, и украсить их статуями. Девять Героев — к которым Людовик Орлеанский прибавил коннетабля Дюгеклена — украшали и замок Пьерфон. В другой крепости, выстроенной для герцога Орлеанского, Ферте-Милоне, над главным входом был высечен барельеф, изображающий увенчание Пресвятой Девы. Это вторжение скульптуры в феодальную архитектуру свидетельствует о желании приукрасить повседневное окружение. Другое существенное свидетельство — великолепный расцвет искусства гобелена: гобелены, по преимуществу декоративные, предназначались для того, чтобы прикрыть наготу стен в больших залах и смягчить царящий в них холод. Монархи и знатные сеньоры возили их с собой, чтобы украшать ими стены змеиных резиденций и даже палаток, если речь шла о военном походе. Правители начали собирать коллекции гобеленов — как позже будут устраивать картинные галереи; Людовик Орлеанский приказал изготовить для своего отеля знаменитый гобелен с мотивами Апокалипсиса (сейчас он хранится в Анжере); его брат Карл VI также был любителем гобеленов: из оставленного после его смерти списка имущества мы узнаем, что их у него было не менее ста восьмидесяти, почти все большого размера. Любили в те времена и тяжелые, тканные золотом и шелком материи — их использовали в качестве обивки или для полога кровати; эти ткани привозили из Северной Италии или стран Востока, и обходились они очень дорого.
Мебель, стоявшая в домах знати, отличалась от той, что можно было увидеть в домах горожан, лишь более дорогими материалами, из которых была изготовлена, и богатой отделкой: окованные металлом сундуки, шкафы с резьбой, мотивы которой были позаимствованы у архитектуры стиля пламенеющей готики, поставцы или буфеты, служащие для того, чтобы выставлять в них драгоценную посуду — кубки, кувшины, чаши, — демонстрируя богатство хозяина дома. Искусство ювелиров и эмальеров той эпохи порождало причудливые и перегруженные деталями вещи, где сцены битв выступали в обрамлении, подсказанном современной им архитектурой. В Лувре хранится золотая солонка, принадлежавшая Карлу V: чаша этой солонки опирается на центральный столб с контрфорсами, аркбутанами и гаргульями. Еще более характерным для вкусов эпохи стал благодаря использованию цветных эмалей и камней сосуд для воды из позолоченного серебра, описание которого сохранилось в перечне имущества герцога Орлеанского: зеленая эмалевая чаша, украшенная лиловыми и желтыми рыбками, опиралась на четыре золоченых ножки, «а посередине этой площадки высится дерево, над которым поднимается летающий змей, из головы которого выходят трубка и ключ сосуда, и оттуда вытекает вода. И на одном конце этой площадки стоит маленькое деревце, а на нем — обезьяна, одетая в просторное платье, котту и сюрко, и на голове у нее шапка, отороченная лиловым мехом с белыми брызгами, а верх ее лазурный, с каплями белыми и красными: и в левой руке эта обезьяна держит корзину для рыбы, а в правой удочку, на которую поймала рыбу-усача. А на другом конце площадки еще одна обезьяна, одетая так же, как и первая, и в такой же шапке. Правой рукой она держит трубочку сосуда и пьет из него воду... А над этой чашей помещается кубок, снаружи покрытый зеленой и лазурной эмалью, с изображениями детей, которые ловят бабочек».
Карл V, по словам Кристины Пизанской, «не позволял своим придворным носить ни слишком короткое платье, ни пулены с чрезмерно длинными носками, а на женщинах не терпел слишком узких платьев и слишком больших воротников». Но через три десятилетия после его смерти все эти правила оказались прочно забытыми, поскольку в 1417 г. пришлось увеличивать высоту дверных проемов Венсеннского замка, чтобы придворные дамы в своих энненах могли переходить из одной комнаты в другую... Мода никогда не бывала столь же экстравагантной, какой была в период между кончиной мудрого короля и кончиной его внука, Карла VII; непрерывно меняясь, мода сохраняла одну неизменную черту: отсутствие «золотой середины». Одно излишество снялось другим, от слишком тесных, словно прилипших к телу нарядов переходили к широким и волочащиммся по полу, и мужской костюм причудливостью нисколько не уступал женскому.
Поверх рубашки и «простой котты» (напоминавшей комбинацию) женщины носили «котарди» — «cotte hardie»; которую иногда называли «платьем хорошей осанки». В первой половине XV в. квадратный вырез котарди постоянно расширялся, и потому понадобилась косынка, прикрывавшая грудь. Талию утягивали все сильнее, а юбка удлинялась, образуя шлейф, который при ходьбе перекидывали через руку. Рукава, до локтя очень узкие, ниже непомерно расширялись или же заканчивались длинной полосой ткани, иногда волочившейся по земле. Волосы со лба убирали, заплетали в косы и закручивали над ушами, а затем покрывали сеткой, передняя часть которой образовывала полукруглый валик, или торчавшим надо лбом энненом в виде буквы V. Некоторое время в моде был высокий колпак астролога, с острого конца которого ниспадала вуаль, опускавшаяся ниже пояса.
Мужские пурпуэны также были очень прилегающими «justaucorps». Сверху носили камзол — «jaque» (его называли также «cotte hardie» или «cotte a chevaucher» («котта для верховой езды»), доходивший до середины бедра, очень сильно стянутый в поясе и расширявшийся книзу. Плечи подкладывали, чтобы торс выглядел более мощным, а весь камзол простегивали складками, придававшими ему такую несгибаемую твердость, что человек, носивший эту одежду, не мог — как сказано в «Хронике Сен-Дени» — надеть или снять ее без посторонней помощи. Баска котты прикрывала «о-де-шоссы» (haut-de-chausses), узкие чулки, доходившие от ступни до бедра и облегавшие ногу, словно вторая кожа. Короткий плащ, прямо ниспадавший с плеч до пояса, завершал костюм, который чаще всего носили молодые сеньоры и пажи. Люди зрелого возраста или высокого звания придавали ему более величественный вид, облачаясь в просторный упланд или сюрко, рукава которого расширялись от проймы до самого низа. Этот вид одежды, сшитой из дорогих тканей и нередко подбитой мехом, использовался также и в качестве парадного костюма. К середине века она превратится в повседневную, и в мужской моде просторные длинные вещи сменятся прилегающими. У молодых людей элегантным головным убором считалась островерхая шапка с поднятыми сзади и опущенными спереди полями; делали ее из яркого бархата или фетра; такая шапка прикрывала длинные, иногда спадавшие до плеч волосы, разделенные пробором. Носили также и капюшон, нечто вроде окутывавшего голову колпака, переходившего в длинную полосу ткани, которая спускалась с одной стороны и которой наподобие шарфа обматывали шею.
Это лишь наиболее общие черты искусства одеваться, поскольку мода в ту эпоху менялась так же часто и так же быстро, как и в менее отдаленные от нас времена. Тем не менее один элемент костюма продержался неизменным в течение трех четвертей века: все это время носили пулены, остроносые башмаки. Пулены носили все классы общества, но обычай определял длину носка с соответствии с достоинством того, кто носил обувь: полфута у людей из низших классов, фут — у буржуа, два фута — у баронов. Ходить в обуви с носками такой длины было практически невозможно, и потому конец башмака иногда при помощи шнурка привязывали к поясу...
Выбор тканей ослепительных цветов делал костюм еще более причудливым и роскошным. В то время любили яркие краски, и очень часто в одежде, делившейся, подобно гербу, на две части по вертикали, соединяли цвета, сочетания которых нам режут глаз: фиолетовый с зеленым, синий и светло-зеленый, оранжевый с розовым. Некоторые цвета выбирали за их мволические значения: голубой означал верность; счастливый влюбленный одевался в зеленое с фиолетовым, тогда как «озлобленный и разочарованный» рыцарь носил красное с черным и приказывал вышить на своей котте цветы водосбора... Использовали по преимуществу шелковые ткани, расшитые золотом и серебром, и очень много меха, причем не только для зимних плащей, но и во всех парадных костюмах. За один только год (1415) герцогиня Бурбонская заказала лионскому меховщику Леонару Кайю «шестьсот шкурок сибирской белки (gris), чтобы подбить зеленые шелковые платья девиц, и четыреста на экарлатное платье его светлости Людовика... и тысячу семьсот шкурок на камчатные платья девиц». Кроме меха сибирской белки, высоко ценились куний и соболий; а кто не мог покупать себе такие дорогие меха, довольствовались лисой, кроликом и белкой (ecureuil), и в Париже эта меховая торговля процветала. 
Наиболее утонченные щеголи украшали эти роскошные ткани собственным вышитым девизом или девизом своей дамы, и те же девизы красовались на одежде мэров из их свиты и даже на конской сбруе. Когда Жан де Сентре вернулся из крестового похода против пруссов и готовился к встрече с «Дамой де Бель-Кузин», «он нарядился в малиновый пурпуэн, расшитый золотом, алые шоссы, вышитые очень мелким жемчугом, цветов своей Дамы и с ее вышитым девизом, и на голове у него была шапочка из тончайшего экарлата, какую носили в то время, и на ней — прекрасное и дорогое украшение, и с двумя рыцарями и двенадцатью оруженосцами из его дома, одетыми в одинаковое платье с девизом Дамы, он отправился к ней». Среди «украшений» очень большую роль играл пояс, и некоторые из поясов того времени представляют поистине музейную ценность. В перечне драгоценностей короны, составленном в конце XIV в., перечислено несколько поясов, среди которых один женский, весь из золота, с жемчугом, сапфирами и изумрудами, а другой — шелковый, «на котором вышито Евангелие от Иоанна».
До чего может дойти изощренность в этой области, показывает платье, купленное Карлом Орлеанским накануне битвы при Азенкуре: для него потребовалось девятьсот шестьдесят жемчужин; «на рукавах вышивкой были во всю длину записаны слова песни «Мадам, я развеселился», и там же во всю длину были ноты: на то, чтобы образовать мелодию этой песни, где нот сто сорок две, пошло пятьсот шестьдесят восемь жемчужин, то есть на каждую по четыре, пришитых в виде квадрата». Но верхом эксцентричности представлялось украшать свою одежду колокольчиками, звеневшими при каждом движении: прославленный Ла Гир, спутник Жанны д'Арк, заказал себе плащ такого рода, и в течение нескольких лет эта экстравагантная находка оставалась на гребне моды.
Сатирики не уставали высмеивать капризы и непостоянство моды: «Один день ходите в синем, другой — в белом, третий — в сером; сегодня облачитесь в длинное платье по примеру ученого мужа; назавтра вам потребуется все подкоротить и обузить. Главное, не складывайте вещи впрок: утром вам их принесут, а вечером раздайте их и закажите себе новые». Что касается проповедников, то они гневно обличали эту демоном внушенную разнузданность, и нередко их красноречие приводило к публичному сожжению женских нарядов и уборов. В 1429 г. брат Ришар настолько тронул парижанок своими апокалиптическими увещеваниями, «что женщины в тот день и на следующий прилюдно бросали в огонь все, чем убирали головы, валики, прокладки из кожи и китового уса, которые вставляли в свои капюшоны, чтобы сделать их более твердыми и жесткими спереди; девицы сбросили рога (эннены) и хвосты, и множество прочих уборов». Но несколько недель спустя, когда парижане, ярые приверженцы бургиньонов, узнали, что брат Ришар был на стороне арманьяков, они «назло ему» вернулись к осужденной им моде. На севере Франции другой проповедник, брат Тома, выступая против роскоши и экстравагантности моды, вызвал восторг слушателей; женщины, против которых он настраивал толпу криками «Долой эннены!», не решались больше носить этот головной убор из страха, что толпа их потопчет. Но тирания моды оказалась сильнее страха перед вечными муками, поскольку эти дамы, по словам хрониста Монстреле, «поступили по примеру улитки, которая, стоит кому-то пройти рядом, прячет рожки внутрь, а когда все стихает, снова выставляет их, потому что вскоре после того, как проповедник покинул эти края, они принялись за старое позабыли, чему учили их, и понемногу вернулись к прежним уборам, таким же или еще больше тех, какие привыкли носить...».
Насмешки и обличения были бессильны против требовани1 общественной жизни, выдвигавшихся в среде аристократии. Роскошь в одежде способствовала ослепительному блеску придворной жизни; государи и правители стремились его поддерживать, раздавая по случаю больших праздников «ливреи» сеньорам из своего окружения. К наступлению нового, 1400 г. Карл VI заказал триста пятьдесят упландов своих цветов и со своим гербом, чтобы одарить ими всех при дворе, начиная от родного брата и заканчивая самым скромным из рыцарей. В свою очередь Людовик Орлеанский к новогоднему празднику 1404 г. раздал своим приближенным не только одежду и двести золотых шляп «наподобие железных шишаков», но еще и драгоценности, и золотую и серебрянную посуду общей стоимостью почти в двадцать тысяч ливров.
На содержание отеля тратились огромные суммы, уходившие словно в бездонную пропасть, но принцы крови и самые знатные сеньоры не могли, не рискуя утратить величие, уклониться от вменяемой им в обязанность показной щедрости. Герцог Иоанн Беррийский, вполне заслуживший репутацию скупца, поддерживал неизменно роскошную жизнь в многонаселенном отеле; в составленном в 1398 г. списке перечислен служивший в нем персонал. Здесь более двухсот человек: возглавляют список семнадцать камергеров, десять секретарей, четверо дворецких и два «физика» (врача); затем идут те, кто прислуживал за столом: девять хлебодаров, три виночерпия, восемь стольников, нарезавших мясо, шесть слуг при кухне, двадцать три ключника (sommelier) и слуги (valets d'office); на кухне трудились сорок слуг разных специальностей, ведавших супами, соусами, фруктами, а также водоносов. При конюшне состояло около тридцати человек, писцов (clercs d'ecurie), возчиков и псарей. Наконец, развлечения герцогу обеспечивали «мастер забав», менестрели, «Дурень Миле и его слуга», король и прево бесстыдников. Разумеется, в этом перечне говорится лишь о домашней прислуге; к этому следует прибавить сеньоров, дам, оруженосцев и пажей, составлявших герцогский двор. Менее значительная особа, Рено де Три, который не был ни принцем крови, ни даже сеньором из самых знатных, держал, как мы видели, в своей деревенской резиденции многочисленный и блестящий двор.
С конца XIV — начала XV в. жизнь в домах знати стала подчиняться все более суровому этикету. После бедствий, поразивших французское королевство, он приобретает наиболее завершенный вид при дворах правителей, герцогов Бурбонских в Мулене и в особенности — герцогов Бургундских. Этикет превратился в священный ритуал, о котором посвященные говорили едва ли не с религиозным пылом. «Почему, — спрашивает Оливье де Ла Марш, — хлебодары и виночерпии стоят выше стольников и поваров? Потому что их род занятий связан с хлебом и вином, которым таинство Причастия сообщает священный характер». Застолья при бургундском дворе происходили по торжественному и пышному ритуалу, напоминая церковную службу — или оперное представление.
Не менее серьезно готовились к большим придворным праздникам, которые были не только развлечением, но и демонстрацией могущества и роскоши. Филипп Хабрый поручил Жану де Ланнуа, наиболее прославленному рыцарю своего времени, устройство праздств, которые должны были увенчаться произнесением «Обета Фазана», который дали герцог и его спутники, обещая отправиться в крестовый поход ради освобождения Иерусалима. Для того чтобы обсудить все подробности праздников, множество раз собирались «самые тайные советники», в число которых входили канцлер Ролен и первый камергер Антуан де Круа. Сцену «Обета» нередко пересказывали со слов Оливье де ла Марша, описывая большой зал, где зрители могли полюбоваться выставленными на обширных столах удивительнейшими блюдами: церковью с крестом, витражом и звонившими колоколами; судном с товарами и матросами; фонтаном из свинца и стекла, из которого вода изливалась на луг, огороженный драгоценными камнями; исполинским паштетом, в середине которого помещались двадцать восемь живых музыкантов, играющих на различных инструменах, рядом с «лузиньянским» замком, из башен дорого лилась апельсиновая вода, стекая во рвы; наконец, чудесный лес «как будто бы индийский, и в этом лесу множество причудливых зверей, которые двигались сами по себе, как если бы они были живые...»
Несомненно, праздники, устроенные по случаю Обета Фазана, носили характер события исключительного, о чем говорит и их распространившаяся по всему Западу слава. Но склонность к демонстрации роскоши и «представлениям с пышными зрелищами» была общей для всех герцогских дворов, и для того чтобы их устраивать, никто не нуждался в красивом предлоге вроде подготовки к крестовому походу. Прибытие иностранного посольства, свадьба знатной особы, возвращение правителя в свою столицу давали множество поводов для них.
На свадьбу дочери короля Рене Иоанн де Бурбон прибыл верхом на боевом коне, покрытом попоной и?, зеленого с золотом бархата; за ним шесть парадных коней, «покрытых первый малиновым с золотом сукном, второй белым и голубым бархатом, третий дамастом с вышитыми и накладными золотыми горохами; четвертый малиновым бархатом с большими греческими буквами из золотой нити, из которых складывался его девиз, то есть слова «Надежда Бурбона»; пятый был под черным и лиловым бархатом, шестой под бархатом пепельным». Годом позже Иоанн де Бурбон присутствует в Шалоне на празднике, устроенном в честь герцогини Бургундской; на этот раз под ним был конь, «покрытый попоной из золотой парчи с нашитыми на нее маленькими фигурками из лилового бархата, а щит у него был обтянут белым бархатом, усыпанным золотыми звездами»; его сопровождали музыканты с трубами и рожками и десять дворян, одинаково одетых в малиновый бархат.
Свадьба дочери всего-навсего мажордома Карла VI дала повод устроить великолепные празднества, которые продлились не меньше недели и на которых восторженным зрителем присутствовал испанский капитан Педро Ниньо: «Там было много богатой золотой и серебряной посуды, и множество блюд, приготовленных различными способами. Там было столько народу, что одними только музыкантами, игравшими на всевозможных инструментах, можно было бы населить целую деревню... И еще слышалось пение. Там и здесь начинались танцы, хороводы и бранли, и дамы и рыцари были одеты в такие удивительные и столь разнообразные наряды, что и описать их невозможно из-за того, сколь огромно было их число. Эта свадьба продлилась целую неделю. Когда Празднества закончились, дамы собрались и сказали рыцарям и любезным вздыхателям, что, из любви к своим подругам, они должны устроить очень хороший праздник, на котором будут в красивых доспехах биться на поединках; сами же дамы закажут за свой счет роскошный золотой браслет; посмотрев, как бьются рыцари, они отдадут браслет тому сеньору, кто будет сражаться лучше всех прочих».
Тем не менее подобная утонченность сопровождалась у тех, кто ее проявлял, грубостью и резкостью манер, на наш взгляд, вступавших с ней в противоречие. Французский двор, где страстно увлекались игрой и где королева Изабо подавала пример беспутной жизни, напоминал притон. Между знатными сеньорами нередко вспыхивали ссоры, которые порой заканчивались трагически. В своем замке в Эдене Филипп Добрый, так строго придерживавшийся этикета, предлагал своим гостям развлечения, на наш взгляд, более чем сомнительного вкуса: в устроенной им галерее, через которую он вел своих гостей, ряд автоматических устройств колотнли их палками, осыпали мукой или пачкали сажей, поливали водой; у входа были расположены «восемь труб, чтобы снизу брызгать на дам...».
В этой причудливой смеси вульгарности и утонченности, в этом пристрастии ко всему пестрому и блестящему так и хочется увидеть черту примитивного мышления, признак низкого развития: на этом уровне человека скорее привлекает внешний блеск, чем действительно волнует красота. Но реальность оказывается более сложной: те самые сеньоры, которым так нравилось выставлять напоказ пышную и едва ли не варварскую роскошь, нередко оказывались и просвещенными ценителями искусств, обладателями живого и развитого ума, и память о них нередко связана с наиболее совершенными творениями искусства того времени.
Иоанна Беррийского можно назвать одним из наиболее ярких представителей типа правителей-меценатов начала века, когда перевес в художественной области еще не оказался на стороне бургиньонов. Особенно ярким был контраст между характером этого человека, жестокого, скрытного, мрачного и алчного, «безжалостного к простым людям, словно какой-нибудь сарацинский тиран», и утонченностью его интеллектуальных пристрастий. Несомненно, нам кажется, что его страсти к коллекционированию недоставало разборчивости; в его коллекции в Меэнском замке рядом с подлинными сокровищами искусства встречаются самые неожиданные и разнородные предметы, страусиные яйца, бивни нарвала и т. п., приобретенные из-за их редкости. Но он был и любителем книг, постоянно подстерегавшим «случай» и державшим специального итальянского агента,  который должен был сообщать ему об интересных «распродажах». А главное, его имя тесно связано с апогеем искусства миниатюры, которым стало творчество братьев Лимбургов. Скольких слез стоила подданным герцога, притесняемым жестокими налоговыми агентами их господина, каждая страница прославленного «Календаря», изображающая безмятежную жизнь полей и лесов!... 
Другие члены королевской семьи отличались такой же страстью к красивым вещам. Филипп Храбрый тоже собирал редкие книги, которые отыскивали для него Рапонды; последние, зная о его страсти, подарили ему к празднику прекрасное иллюстрированное издание Тита Ливия. Именно для него впервые был переведен на французский язык «Декамерон» Боккаччо. Тем не менее оставшаяся после смерти герцога библиотека насчитыала не более шестидесяти томов, хотя и очень ценных; библиотеку значительно увеличат его наследники, Иоанн бесстрашный и особенно — Филипп Добрый, который завещает своему сыну Карлу Смелому собрание, состоящее из девятисот рукописей.
Людовик Орлеанский, брат Карла VI, которого соременники будут упрекать в беспорядочном образе жизни, также был библиофилом. В его библиотеке были древние сочинения, как священные тексты, так и светские книги (Библия, труды Аристотеля, Блаженного Августина, Цезаря, Боэция) и современные произведения Фруассара и Кристины Пизанской; не обошлось, разумеется, и без «Романа о Розе». Его сын Карл, унаследовавший и его книги, и его страсть к чтению, прибавил к этому тонкий поэтический талант и превратил свой двор в Блуа (после долгого перерыва, вызванного его английским заточением с 1415 по 1440 г.) в центр утонченной интеллектуальной жизни.
Соперник двора в Блуа, двор в Мулене, столице владений герцога Бурбонского, охотно принимал писателей и ученых, в числе которых был Жан Роберте, которого один из его современников превозносил под именами «сокровища Бурбонне, звезды, сияющей во мраке, примера цицеронова искусства и теренциевой изысканности» благодаря образованию, полученному им в Италии, «стране, жаждущей обновления...». Разве не кажется нам, будто мы уже слышим Рабле, прославляющего падение невежества под ударами гуманистов?.. Сам Иоанн II проявлял величайшую любознательность ко всему и окружал себя не только писателями, но и учеными, и «физиками», и астрологами. По его желанию разыскивали и исправляли некоторые утраченные или переделанные сочинения древних авторов, и он даже подумывал о том, чтобы создать, собрав сведения со всех концов света, энциклопедию человеческих знаний. Таким образом он засвидетельствовал неразрывную связь, существующую между «ранним гуманизмом» времен Карла VI и великим его расцветом конца века. Примечательно, что Иоанн де Бурбон заинтересовался зарождением книгопечатания и что в конце жизни он посетил первую типографию, устроенную в Сорбонне Жаном де ла Пьером и Гийомом Фише: на этих первых станках были отпечатаны «Elegantinae Linguae latinae» (О красотах латинского языка) Лоренцо Баллы; текст был составлен Полем Вьелло (Senilis), одним из гуманистов, живших при муленском дворе.
Интерес к умственным занятиям не был исключительной монополией правителей. Мы встречаем его, хотя и в более скромных проявлениях, у менее знатных сеньоров. Знаменитый Жиль де Рэ, оставивший в 1439 г. военную карьеру и поселившийся в своих замках Тиффож и Машкуль, разорился, удовлетворяя свою страсть коллекционера и любителя искусства. Он обладал богатой библиотекой, устраивал театральные представления, для которых сочинял соти и моралите, содержал жонглеров и менестрелей, а также великолепную «капеллу» для оживления богослужений. Французский адмирал Рено де Три не довольствовался тем, чтобы вести удобную и приятную жизнь: он занимался литературой и участвовал в поэтических турнирах, которые в то время были в большой моде при дворах правителей. Из среды мелкой знати вышли два лучших писателя того времени: Жан де Бюэй, чья автобиография под названием «Le yiouvencel» («Юноша») свидетельствует о широкой культуре, и Антуан де ла Саль, тонкий и ироничный автор Маленького Жана де Сентре».
Картина придворной жизни начала XV в. была бы неполной, если бы мы не упомянули о музыке. Тогда как вокальная полифония все еще наталкивалась на непонимание некоторых духовных лиц, враждебно настроенных к чрезмерно соблазнительным новшествам, которые она с собой принесла, она находит самый радушный прием у принцев и знатных сеньоров, которые тратят огромные деньги на капеллы и инструментальные группы». Музыка стала неотъемлемым элементом церковных и светских праздников, то сопровождая торжественные въезды, балы или рыцарские турниры, то придавая особое великолепие богослужениям. После периода французского преобладания во времена Карла V и поэта Гийома де Машо в следующем веке музыкальное первенство захватила Фландрия с Дюфе, Биншуа, Окегхеймом. Одно из главных сочинений Гийома Дюфе, его «Плач по Святой Матери Константинопольской Церкви», было, скорее всего, написано к праздникам, устроенным по случаю Обета Фазана, и, видимо, сопровождало появление «Госпожи Церкви», въезжающей верхом на слоне в пиршественный зал. Иоанн II де Бурбон также был любителем музыки и пел собственные стихи, аккомпанируя себе на лютне; то же делал и Карл Орлеанский, и большинство его баллад были нарочно написаны для того, чтобы их положили на музыку.
Вместе с миниатюрой, сохранившей для нас ослепительно яркий облик эпохи, музыка XV в., где порой «романтическое» чувство передает утонченная полифоническая техника, остается одним из наиболее убедительных свидетельств придворной жизни последнего века Средневековья.

ГЛАВА VII. ЖИЗНЬ РЫЦАРСТВА. МЕЧТА И ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТЬ
Рыцарский идеал и его социальная роль. Новое рыцарство: мечта о героизме и о любви. Странствующие рыцари. Путы и турниры. «Pas d'armes» и романтическая мизансцена. Антирыцарская реакция. Дамп Аббат и «Маленький Жан де Сентре»

Рыцари с развевающимися султанами на шлемах скрещивают копья под громкие звуки длинных труб, в которые трубят герольды; прекрасные дамы в островерхих энненах следят за боем с украшенного знаменами балкона, — разве не так мы чаще всего представляем себе средневековую жизнь, если речь заходит о рыцарях?
Но подобная картина никак не подходит для того, чтобы стать символом Средневековья. Составляющие ее элементы позаимствованы с миниатюр XIV и XV в., и только для этой эпохи, да и то с оговорками, это представление можно считать соответствующим истине. К тому же речь идет об эпизоде, который носит характер исключительный, в котором действуют представители крайне ограниченной социальной группы, аристократии, которая далеко не равнозначна всему феодальному классу целом.
Тем не менее давайте почитаем летописцев того времеи — Фруассара, Монстреле, Шатлена. Разве не покажется нам, будто эти рыцарские поединки составляли наиболее достойный воспоминания аспект истории той эпохи? Целые страницы посвящены подробнейшему рассказу об условиях поединка между двумя рыцарями и описаниям одежды и снаряжения каждого из них. Более или менее беллетризованные биографии — «Книга деяний маршала Бусико», «Книга деяний славного рыцаря Жака де Лалена» — превозносят наиболее безупречных представителей рыцарства, а роман «Маленький Жан де Сентре» представляет собой, по крайней мере, в первой своей части, настоящее учебное пособие для жаждущего посвящения в рыцари.
Контраст между прославлением рыцарской доблести и современной действительностью, в которой царили жестокость и вероломство, был очень резким. Ход истории в течение трех десятилетий определяли не чувство чести и великодушие, но два преступления, совершенные при обстоятельствах, которые можно расценивать как оскорбление, нанесенное рыцарскому духу: убийство Людовика Орлеанского в 1407 г. и убийство Иоанна Бесстрашного двенадцатью годами позже.
И потому нам хочется видеть в прославлении рыцарства всего-навсего интеллектуальную игру, своего рода идеалистическую реакцию на грубость повседневной действительности. Но даже если бы рыцарская мечта ничего, кроме этого, собой не представляла, она заслуживала бы места в исследовании о жизни той эпохи, поскольку иллюзия, окрашивающая в свои тона представления о времени, является важным элементом человеческого существования. Но рыцарский идеал не остался лишь во владениях мечты; он проникал и в реальность, нередко ему сопротивлявшуюся, порождая образ жизни и действий, которые при довольно ограниченном распространении оставались тем не менее характерными для обстановки и настроений общества.
В XII в. Иоанн Солсберийский сформулировал четыре главных понятия, определяющих собой рыцарский долг: защищать Церковь, бороться против лжи, помогать бедным и сохранять мир. Это представление, согласно которому рыцарство было воинством на службе веры и справедливости, по-прежнему живо; оно все еще вдохновляло Филиппа де Мезьера, когда в середине XIV в, он закладывал основы ордена Страстей с целью после установления мира в Европе продолжить крестовые походы.
Но рыцарский идеал в понимании тех, кто его проповедовал, покоился не на основе альтруизма подобной миссии, а совершенно на иных основах. Его основным стержнем была честь, понимаемая как превознесение личной доблести в глазах всего света. Разум, равно как и материальная выгода, должен уступить требованиям этой чести, подразумевающей прежде всего храбрость и великодушие. Это горделивое поведение очень далеко от смирения, приличествующего истинным Христовым рыцарям, но его нельзя отнести за счет пустого хвастовства, на что указывают многочисленные эпизоды истории того времени: на поле битвы при Азенкуре под вечер, когда королевские войска под командованием коннетабля д'Арманьяка были уже наголову разбиты, появился Антуан Бургундский, брат Иоанна Бесстрашного, заклятый враг арманьяков; он пожелал, несмотря ни на что, до конца исполнить свой долг по отношению к королю Франции, и его тело будет найдено среди других павших в тот день. Его племянник, Филипп Добрый, нередко будет высказывать сожаление о том, что был в те времена слишком молод и не мог последовать его примеру, и у нас нет оснований подвергать сомнению искренность этого чувства. 
Итак, война давала полный простор для проявления рыцарской доблести, но именно на войне столкновение рыцарской доблести с грубой реальностью было особенно жестким. Нередко военачальники двух армий, и даже враждующие государи, бросали друг другу личный вызов нп поединок. В 1383 г. Ричард II Английский предложил решить вопрос о войне между двумя королевствами посредством поединка, в котором сойдутся он и Карл VI, а также дядья обоих монархов. Несколько лет спустя Людовик Орлеанский бросит вызов Генриху IV Ланкастеру; в 1415 г. — снова вызов, на этот раз обращенный Генрихом V Английским дофину Людовику Гиенскому. Филипп Добрый, безупречный рыцарь, не преминул скать свое слово: «дабы избежать пролития христианской крови и гибели народа, к коему питаю я сострадание в своем сердце», он вызывал на бой Хэмфри Глостера, который оспаривал у него Нидерланды; он усердно готовился к поединку: заказав снаряжение, флаги и знамена, которыми будет украшена арена, герцог ежедневно упражнялся с оружием в руках.
Но ни один из намеченных поединков между принцами не состоялся, что позволяет несколько усомниться в искренности их намерений. Зато частные поединки между капитанами или сражения на арене между двумя группами противников были не редкостью. Прославленная битва Тридцати, состоявшаяся в 1351 г. в Бретани, надолго осталась в памяти и вызвала подражания. В 1402 г. в Монтандре де Сентонж семь французских баронов сразились с семью английскими. Французы одержали победу, а их предводитель, Гийом де Барбазан, заслужил у короля Карла VI титул «безупречного рыцаря». Другая битва семи, которая должна была состояться в 1407 г. между бургиньонами и арманьяками, была отменена в последнюю минуту по приказу короля, который пытался примирить враждующие партии. Мы знаем, что обычай частных поединков между капитанами переживет то, что мы именуем Средневековьем: столетием позже Барбазана другой «рыцарь без страха и упрека», Баярд, вступит в бой с испанским военачальником Сотомайором (1503).
Для исхода войны более опасным, чем личные вызовы, было столкновение между желанием совершить «подвиг» и требованиями тактики. Три крупнейших поражения Франции в Столетней войне во многом определялись отсутствием дисциплины в феодальной коннице, нетерпеливо жаждавшей вступить в бой, и стремлением каждого из сражающихся оказаться в первом ряду. Подчинение определенным правилам тактической осторожности воспринималось как трусость: в 1404 г. небольшое французское войско высадилось на английском берегу поблизости от Дармута и наткнулось на выстроенные на побережье укрепления; один из французских капитанов, Гийом дю Шатель, посоветовал предпринять обходной маневр, с тем чтобы обогнуть вражеские оборонительные сооружения, но его товарищ воспротивился: «Защищают их всего-навсего крестьяне, — сказал он, и для рыцарей позор из-за них отклониться от прямого пути». Гийом дю Шатель, задетый за живое, бросился в атаку на укрепления и был убит, после чего все его войско обратилось в бегство. Устав ордена Звезды, учрежденного Иоанном Добрым, требовал от входивших в него рыцарей отступать в бою не более чем на четыре арпана; и лучше было погибнуть или попасть в плен, чем нарушить это требование.
Понимание чести было общим для всего класса феодалов, но внутри этого класса те, кто действительно имели право на звание «рыцаря», в начале XV в. составляли лишь незначительное меньшинство. Если во ремена Иоанна Солсберийского для сеньора вполне етественным было пройти посвящение в рыцари, едва выйдя из отроческого возраста, впоследствии все больше число дворян стало отказываться по причинам материального порядка, и в первую очередь — из-за того, что рыцарское снаряжение стоило очень дорого. Можно сказать, что к концу Средневековья вступление в рыцарский орден не только не было нормальным явлением, но превратилось скорее в исключение. Многим знатным семьям, разоренным войной или обесцениванием их доходов, не под силу стали траты на церемонию посвящения, и еще менее того они способны были понести расходы, которых, в военном плане, требовала «рыцарская служба» (предполагавшая содержание множества пажей и слуг).
И потому рыцарство, в строгом смысле слова, постепенно превращается в немногочисленную элиту феодальной знати, и это уменьшение числа рыцарей сопрождается возрастающей утонченностью рыцарских чувств и обычаев. Великие рыцарские ордены прежних времен — тамплиеры, госпитальеры и т. д. — были созданы для того, чтобы действовать; можно сказать, что многочисленные ордены, появившиеся с середины XIV в. и до середины XV в., рождались главным образом ради того, чтобы привлечь к себе внимание. Не было ни одного правителя и ни одного знатного сеньора, который не стремился бы прославить свое имя созданием нового ордена: Иоанн Добрый подал пример, создав орден Звезды; тридцать лет спустя Бусико учредил орден Белой Дамы на Зеленом Поле; Людовик де Бурбон, дядя Карла VI, — орден Дикобраза, которому с бургиньонской стороны будет противопоставлен орден Золотого Руна. Если некоторые из них и имели какое-то политическое (как орден Дикобраза, объединивший противников Бур-гундии) или практическое значение (как любопытный орден Золотого Яблока, основанный овернскими дворянами, обещавшими друг другу взаимную помощь и поддержку3), отличало их, как показывает Хёйзинга, главным образом стремление учредить нечто вроде аристократических «клубов», которые предписывали своим членам вести особенно утонченный образ жизни и резко отделяли их от обычных людей. Уставы орденов не случайно придавали особую важность церемониалу: в уставе ордена Золотого Руна о самой цели его учреждения сведения весьма расплывчаты: «заботиться о чести и прибавлении общественного блага, равно как и о спокойствии и процветании государства». На самом же деле главными были параграфы, уточнявшие этикет собрания капитула, определявшие цвет и покрой костюмов, предусматривавшие имена, которые надлежало носить герольдам и пурсиванам (poursuivants) (то обстоятельство, что имена эти по большей части заимствованы из «Романа о Розе», еще больше подчеркивает искусственность и «романтичность» рыцарских орденов); что касается деятельности ордена, она проявляется лишь во время праздников, которыми сопровождаются встречи его членов. Обет Фазана, обязывавший рыцарей следовать за своим герцогом в Иерусалим, был всего лишь  поводом для того, чтобы продемонстрировать современникам роскошь бургундского двора. 
Желанием рыцаря «отличиться» объясняется пристрастие к девизам и эмблемам, вышитым или выгравированным на одежде или частях воинского снаряжения; нередко, стремясь разжечь любопытство зрителей, им придавали загадочную форму: «Все, что пожелаете», гласит девиз Бусико; «Придет время» — девиз Иоанна 'Беррийского. С этим же следует связывать и растущее пристрастие к геральдике и гербам. Все большее значение придавалось древности дворянского рода, которую должны доказывать рыцари: в Бургундии к участию в некоторых турнирах допускали лишь тех, кто мог доказать наличие по крайней мере четырех благородных предков; во время «pas d'armes», где сражался Жак де Лален, его палатка была украшена тридцатью двумя «guidons» (знаменами) с изображением гербов тех сеньоров, от которых он вел свое происхождение. Во время турнира, организованного королем Рене, один из сражающихся, Луи де Бюэй, поинтересовался, достаточно ли благороден для того, чтобы с ним сразиться, его противник, Жан де Шалон. Этой заботой об этикете, наряду с любовью к пышным зрелищам, объясняется та значительная роль, какую играли при герцогских дворах герольды, которым поручалось следить за соблюдением правил игры и придавать ей блеск. 
Наиболее выразительной чертой нового рыцарства стала та роль, которую играла женщина в качестве вдохновительницы и судьи рыцарской доблести. Теперь безупречный герой руководствовался не только честью — или, вернее, честь находила подтверждение лишь в уважении любимой женщины. Старинная тема рыцарской литературы была разработана романтическим воображением еще в XII в., как показывает все творчество Кретьена де Труа, но в нее вдохнули новую жизнь, стараясь перенести ее в область реальной жизни. «Это любовь, говорит маршал Бусико, — а ведь он был суровым воином, — внушает юным сердцам желание превзойти себя в героических подвигах». Весь «Маленький Жан де Сентре» построен на смешении «рыцаря» и «влюбленного» (эти два слова нередко употреблялись как синонимы); дама де Бель-Кузин, которая занимается рыцарским воспитанием юного пажа, для начала спрашивает у него, выбрал ли он себе «возлюбленную даму», и из любви к ней Сентре доказывает свою «доблесть» на поле битвы и на турнирах.
Мечта о славе и любви, составлявшая основу рыцарского чувства, и в самом деле нашла наиболее выразительное проявление на поединках, турнирах и «pas d'armes», в глазах хронистов представлявших собой величайшие исторические события того времени. «Было бы великой утратой, — пишет Оливье де ла Марш, — если бы о подобных битвах позабыли или умолчали бы о них. С моей стороны было бы низостью удержать свое перо, не описав как можно лучше благородные деяния, которые мне довелось видеть».
Тем не менее не все происходившие на арене схватки вдохновлялись лишь желанием проявить рыцарскую доблесть. Судебные поединки оставались способом вершить правосудие, несмотря на то что государственная власть регламентировала их и стремилась сократить их число. К ним можно было прибегать лишь в том случае, если отсутствовали какие-либо доказательства и приходилось полагаться на «Божий суд». В северо-восточных областях Франции, находившихся под властью бургиньонов, они происходили относительно часто, даже и в низших классах. В 1455 г. в Валансьенне, в присутствии герцога Бургундского, состоялся бой, в котором друг против друга выступили два горожанина, вооруженные щитами и дубинками; побежденный, поскольку Божие решение было вынесено не в его пользу, после этого был повешен палачом. Но личный поединок все же, как правило, оставался средством разрешения споров внутри феодального класса: в 1409 г. на площади Сен-Мартен-де-Шан в присутствии короля, герцога Беррийского и первых особ при дворе состоялся поединок между двумя рыцарями, один из которых был бретонцем, другой - англичанином, «из-за того что один другому солгал». Бились всерьез: для начала противники сразились на копьях, затем — на мечах, и в конце концов англичанин  был ранен. Тогда король приказал прекратить сражение и «с величайшими почестями» проводить рыцарей по  домам. Но чуть позже, когда Джон Корнуэльский, двоюродный брат короля Англии, вознамерился сразиться с сенешалем Эно, король отменил бой и запретил без серьезных оснований «вызывать на поле».
Однако именно отсутствие какого бы то ни было «разумного» повода характерно для рыцарского поединка в чистом виде, у противников не было никаких других оснований для сражения, кроме желания показать себя во всем блеске и одновременно продемонстрировать «покорность» даме, которой обязаны своей доблестью. Именно потому государственная власть, как правило, выступала против этих бесполезных сражений, где попусту растрачивался героический пыл, который мог бы найти куда лучшее применение на поле боя. Церковь была к ним не более благосклонна, и причиной тому — эротические влечения, связанные с рыцарским поединком. Там, дама де Бель-Кузин произносит длинную речь, убеждая юного Сантре в том, что эти запреты не могут быть абсолютными. «И хотя эти поединки запрещены, и Церковь и государство объявили, что в одном случаевступающий в сражение впадает в грех, искушая Бога, другие — в грех гордыни, истинно влюбленный свобободен от двух этих грехов, сражается единственно ради того, чтобы возвысить свою честь, без ссор и без обид на кого-либо». Светским правителям тем более трудно было категорически выступать против поединков, что некоторые из них — как Карл VI, Филипп Добрый, «Сицилийский король» Рене Анжуйский — сами были проникнуты теми убеждениями, которые им способствали.
Наиболее выразительной формой рыцарского вызова была «emprise», обращенная не к определенному противиику, но ко всякому, кто пожелает этот вызов принять. «Emprise» подразумевала, кроме того, и «обет»: рыцарь налагал на себя символическую повинность, которая могла закончиться лишь после того, как условия «emprise» будут исполнены. «Мы, Иоанн, герцог Бурбонский, — сказано в послании Иоанна де Бурбона 1415 года, — не желая пребывать в праздности и желая в ратном деле проявить свою доблесть, надеясь снискать славу и добиться благосклонности прекрасной дамы, коей мы служим, дали обет и пообещали, что мы, а также еще шестнадцать рыцарей... будем носить каждый на левой ноге цепи, рыцари — из золота, оруженосцы — из серебра, каждое воскресенье в течение полных двух лет... если только не найдется раньше равное число безупречных рыцарей и оруженосцев, которые все вместе пожелают вступить с нами в пеший поединок до победного конца, и каждый из сражающихся будет вооружен так, как захочет, копьем, топором, мечом или кинжалом, или, по меньшей мере, жезлом такой длины, какую пожелает взять, и одни сделаются пленниками других, и условие таково, что те сражающиеся с нашей стороны, кто будет побежден, должны будут каждый отдать по цепи, подобной тем, какие мы носим, а побежденные с противной стороны должны будут отдать кому пожелают рыцари — золотой, а оруженосцы — серебряный браслет». Помимо этого, в течение двух лет, пока длится действие обета, герцог и его спутники должны были ставить свечи перед изображением Богоматери, которое им следовало с этой целью заказать живописцу и у подножия которого была бы подвешена золотая цепь, подобная тем, какие они наденут на себя. В посвященной Пресвятой Деве часовне будут ежедневно служить мессу, для которой они пожертвуют ризы, чаши и необходимые церковные украшения. Если они выполнят все условия, мессу будут служить постоянно, и в часовне появится изображение каждого из рыцарей в тех одеждах, какие были на них в день битвы; каждый из них обязуется «охранять честь дам и всех благородных женщин».
«Lettres d'armes», письма, в которых сообщалось об «emprise», вручались герольдам и пурсиванам, с тем чтобы под звуки труб оглашать их содержание при дворах правителей и сеньоров. Если какой-нибудь рыцарь изъявлял желание принять вызов, он, в свою очередь, извещал об этом письмом. В 1400 г. пурсиван по имени Али передал английским рыцарям, занявшим Кале, вызов арагонского сеньора Мигеля д'Ориса: «Во имя Бога и доброй Девы Марии я, Мигель д'Орис, дабы возвеличить свое имя, зная достоверно о подвигах английских рыцарей, с сегодняшнего дня начинаю носить на ноге обломок меча до тех пор, пока один из рыцарей английского королевства не согласится вступить со мной в поединок...» (далее следует подробнейшее описание условий боя). Английский рыцарь, Джон де Прендергаст, Принявший его вызов, отвечает: «Извольте знать, что я уже лично видел письма, доставленные пурсиваном Али, из коих узнал о твердом и отважном желании сразиться, овладевшем вами; а также и о том, что вы дали обет носить некую вещь, которая, как сказано в вашем письме, причиняет вам сильную боль в ноге... Я жажду чести и желаю доставить вам удовольствие, и потому принимаю ваш вызов так, как сказано в вашем письме, и для того Чтобы избавить вас от тягот и страданий, и потому что Я давно желал сразиться с каким-нибудь благородным Храбрецом из Франции, чтобы узнать некоторые вещи, касающиеся поединков».
Существовал настоящий «рыцарский интернационал», и в современных текстах нередко упоминается о немецких, шотландских, испанских, португальских рыцарях, являвшихся во французское королевство показать, чего они стоят. И наоборот, французы часто искали приключений и славы в чужих краях. Подобно тому как это происходит в сегодняшнем спорте, были «профессиональные» рыцари, которые вызывали на бой соперников в чужих краях и скитались от одного двора правителя до другого в поисках противников, которые приняли бы их условия. Ради того, чтобы угодить своей даме, Жан де Сентре проехал таким образом большую часть Европы; из Франции он отправился в Арагонское королевство, где восхищенный государь осыпал его подарками: он дарил ему коней, дорогие ткани, ювелирные изделия. Позже мы увидим его при дворе императора, лично присутствующего на поединках, где он выступает против немецких рыцарей. Наконец, перейдя от рыцарских игр к воинской реальности, он отправляется в «крестовый поход» против прусских язычников, где обретает славу.
Конечно, Сентре всего лишь персонаж романа, которому автор приписывает многочисленные приключения. Но жизнь реального лица, Жака де Лалена, которого современники считали идеальным рыцарем, была не менее беспокойной: не удовольствовавшись тем, что стал героем лучших поединков, происходивших при бургундском дворе, он посетил дворы Наварры, Кастилии, Арагона, Португалии (рыцарский спорт был в большой моде в странах иберийского полуострова); он едет через всю Италию и принимает участие в турнирах в Неаполе и в Риме; он перебирается в Шотландию, где вступает в бой с сеньором из рода Дугласов... Везде его встречают восторженно и с почестями: его принимает король Португалии, он танцует с придворными дамами и с самой королевой, которая дарит ему прощальный поцелуй, когда он возвращается в Бургундию; при клевском дворе он имел счастье понравиться одновременно герцогине Калабрийской и принцессе Марии Клевской, и каждая вручила ему драгоценный предмет, чтобы он в ее честь носил его во время турниров, и, когда он вышел на арену, с его шлема спускалось шитое жемчугом покрывало, подарок одной, а на левой руке красовался браслет из драгоценных камней, подарок другой...
Но странствующий рыцарь являлся не просителем, он должен был поразить хозяев великолепием своего снаряжения и показной щедростью. Когда Сентре в первый раз покидает Париж, выполняя обет, по столичным улицам движется роскошный кортеж. Под звуки четырех труб и двух тамбуринов впереди выступают четыре «прекрасных и могучих боевых коня», каждого ведут под уздцы два конюха. За ними следуют три рыцаря с четырнадцатью конями, десять оруженосцев с двадцатью двумя конями, капеллан с двумя конями, «гербовый король» с двумя конями, герольды Турень и Лузиньян с четырьмя конями. Кроме того, в свите рыцаря были фуражир, кузнец и оружейник; восемь «вьючных животных», четыре для него и четыре для его спутников; и еще двенадцать всадников, которые должны были ему служить. Все, люди и кони, были облачены в цвета Сентре и носили его девиз. Что касается рыцарского гардероба, он ни в чем не уступал выезду: три «parements» (парадные одежды), одна из малинового дамаста, расшитого серебром и отделанного собольим мехом; вторая из голубого атласа, металлическими полосками поделенного на ромбы; третья из черного дамаста, «сплошь затканного серебряными нитями», отделанного горностаем и зелеными, лиловыми и серыми страусовыми перьями; именно в таком наряде Сентре намеревался сражаться верхом. В пешем бою он поверх лат носил котту малинового атласа со светло-красной отделкой, усеянную золотыми подвесками. За ним тянется тяжелогруженый обоз, поскольку, как научила его дама де Бель-Кузин, «дары и обещания, когда можешь их выполнить... привязывают и пленяют сердца, так что все они будут принадлежать тебе». В подарок королеве Арагонской он везет «сто локтей прекраснейшей и роскошной ткани, и еще сто локтей лучшего реймсского полотна, какое он только смог найти в Париже», а к этому еще и Прекрасные часословы, украшенные золотом и драгоценными камнями. Королю он подарит боевого коня. Придворные дамы получат другие подарки — пояса, ткани, оправы, алмазы, перчатки, кошельки, шнурки, — «кому что положено».
Как правило, результатом «emprise» становился бой на арене, в котором либо один на один, либо группами сражались рыцари, защищавшие свой герб и честь своей дамы. Но созданной для этой встречи мизансцене, похоже, придавали большее значение, чем самому поединку. Поблизости от ристалища натягивали полотняные палатки, — а иногда даже ставили деревянные конструкции, — где рыцари ждали назначенного часа. Поверх ярких парадных одежд они надевали турнирные доспехи, украшенные гравировкой и инкрустированные золотом и серебром. Лучшими считались доспехи, которые привозили из Германии, но и во Франции продавали неплохие подделки. Шлем, иногда цилиндрический, но чаще всего по форме напоминавший птичью голову, был соединен с доспехами в одно целое, но голова рыцаря могла свободно двигаться внутри него; верхушку шлема украшали геральдические фигуры или фантастические животные, над которыми развевались яркие султаны из страусовых перьев. Конь был покрыт длинной попоной тех же цветов, что и одежда его хозяина; попона прикрывала скрепленные шарнирами металлические пластины, которые защищали его наподобие доспехов; голову или шею коня также украшали разноцветные султаны.
Иногда рыцарь в честь своей дамы носил «manche honorable», подобие шарфа, свисавшего с плеча до земли. Дама могла сама снабжать рыцаря отдельными частями снаряжения: когда капитан Педро Ниньо готовился вместе с шестью товарищами встретиться в бою с равным числом сеньоров, принадлежавших к бургиньонской партии, дама де Серифонтен прислала ему с одним из своих родственников коня и шлем, приложив к ним письмо, в котором «очень сильно просила его, ради ее любви, чтобы, если он еще не согласился принять участие в бою, то ни в коем случае бы в нем не участвовал, чем доставил бы ей величайшее удовольствие; если же честь его была бы слишком затронута и отступиться никак было бы нельзя, пусть бы он дал ей знать, что ему потребуется, и она все полностью ему предоставит, чтобы он мог выступить с честью, и с этой целью она уже теперь посылает ему коня, предполагая, что он ему может понадобиться и что во Франции для подобного дела лучшего коня не найти...» Прелестная черта куртуазного и рыцарского менталитета — предложение отказаться от участия в турнире, сопровождаемое присылкой шлема и боевого коня.
Появление сражающихся на арене представляло собой великолепное зрелище, поскольку рыцари демонстрировали здесь всю роскошь и всю гордость, свойственные их классу. Во время боя при дворе арагонского короля, где он выступал против Жана де Сентре, сеньор Ангерран явился на поле, предшествуемый музыкантами с тамбуринами и другими инструментами, а также множеством сеньоров из своего окружения; далее показались три боевых коня и оруженосцы, «покрытые» голубым атласом, расшитым золотом и отороченным беличьим, куньим и горностаевым мехом. За ними следовали двенадцать рыцарей, попарно одетых одинаково. Трубы предшествовали появлению арагонского короля, который занял свое место в кортеже и нес квадратный щит, поделенный на четыре четверти, и в каждой из них был изображен герб одного из родов, от которых он вел свое происхождение. Шлем Ангеррана, «на котором красовалась половина фигуры оленя, отлитая из золота, в ошейнике с прекрасным рубином, прекрасным бриллиантом и другим прекрасным рубином, розового оттенка», нес на обломке копья граф д'Оржель. Наконец появился и сам Ангерран «на прекрасном и могучем боевом коне, покрытом попоной из богатейшего малинового бархата, сплошь расшитого золотом и с широкой горностаевой оторочкой».
Сами условия боя либо были определены в письме с вызовом, либо предварительно оговаривалась бойцами. В любом случае составной частью его всегда был конный поединок. Рыцари, сидя в седле и держась левой рукой за прикрепленную к нему рукоятку, оперев копье на «faucre», прикрепленный к доспехам крюк для копья, который блокировал «rondelle», расширенную часть турнирного копья, надвигались друг на друга всей своей тяжеловесной фигурой (доспехи всадника и коня тянули не на одну сотню килограммов). Цель состояла не столько в том, чтобы сбросить противника наземь, сколько в том, чтобы «сломать копье» о его щит. Рыцарь, сломавший копье, не пошатнувшись при этом в седле, в каком-то смысле зарабатывал очко, — и его приветствовали звуки труб. В случае если поединок состоял лишь из конного боя, победившим считался тот, кто сломал больше копий, не сойдя с коня. Но нередко случалось, что эта схватка представляла собой лишь «первый раунд» состязания, и за ней следовал пеший поединок, когда противники бились или при помощи «ice a poulcer» (более коротких копий), или на секирах или боевых палицах, удары которых отражали большими щитами. Эти разнообразные «номера» следовали друг за  другом не непрерывно, поскольку каждый «раунд» требовал от сражающихся значительных физических усилий, и потому поединок мог растянуться на несколько дней или даже недель. Похоже, всем присутствующим нравилось продлевать турниры, с тем чтобы умножать число торжественных выездов и праздников, которыми они сопровождались.
Знаменитая «Книга турниров короля Рене» достаточно ясно показывает, насколько в этих рыцарских представлениях внешняя форма преобладала над сутью. Рене Анжуйский пробует дать образец идеальной «emprise», вдохновляясь французской традицией и немецкими и фламандскими примерами. Автор долго рассуждает о приготовлениях к турниру, заставляя нас проследить за всеми перемещениями герольдов, прочитать каждую формулу из тех, к каким они должны были прибегать, передавая вызов. Не менее подробно и тщательно он знакомит нас со снаряжением сражающихся: оно не только старательно описано, но и представлено на миниатюрах, которые являются документами несравненной ценности. Размеры и взаимное расположение отдельных частей ристалища указаны с предельной точностью, так же как и состав кортежа, сопровождающего каждого из рыцарей. Последняя часть посвящена описанию того, как должна проходить церемония вручения наград победившим рыцарям. Здесь нет только одного: самого турнира. В этом случае король Рене отделывается несколькими довольно невнятными строчками, из которых совершенно невозможно понять, состоял ли турнир из нескольких поединков и сражались ли рыцари пешими или конными. «Добрый король» явно увлекался исключительно подробностями постановки.
Эта страсть к постановке особенно ярко проявляется в «pas d'armes», где турнир вписывается в целостный романтический вымысел, позаимствованный из сказок, из куртуазной литературы или сочиненный специально для этого случая. Для поединка у Источника Слез (Pas de la Fontaine des Pleurs) Жак де Лален велел построить на острове посреди Соны богато отделанный павильон. Внутри находилась статуя таинственной дамы, чьи слезы стекали в чашу, которую поддерживал единорог, украшенный тремя щитами различных цветов, усеянных лазурными каплями. Рыцарь, желавший прийти на помощь даме, должен был коснуться одного из щитов: белого, если хотел сражаться на секирах, лилового, если хотел биться на мечах, и черного, если хотел вступить в конный поединок на копьях. Поединок у Источника Слез длился целый год и состоял из множества боев, героем которых стал Лален. Рыцари, участвовавшие в поединке, соперничали в роскоши: когда откидывался полог одной из палаток, где рыцари отдыхали между боями, можно было увидеть рыцаря сидящим в полном вооружении на богато украшенном кресле и подобным, по словам Оливье де ла Марша, «Цезарю или герою в день его триумфа».
В поединке Путы Дракона (Emprise du Dragon) четыре рыцаря сошлись на перекрестке: ни одна дама не могла проехать мимо, если ее не сопровождал рыцарь, который ради нее готов был преломить два копья. Тот, кто оказывался побежденным, обязан был надеть на руку золотой браслет, запертый на замок, и носить его до тех пор, пока не встретит даму, обладающую ключом от этого замка, и тогда начать служить этой даме. Еще более причудливо была расцвечена интрига в поединке Дикарки (Pas de la Femme sauuage), устроенном в Брюгге Антуаном Бургундским, сыном Филиппа Доброго: проезжая через королевство Детства в страну Юности, Подмастерье Веселых Поисков был смертельно ранен на турнире и обязан своим спасением Дикарке, перевязавшей его раны. Но она не позволяла ему служить ей до тех пор, пока он не обретет своими подвигами всей мирной славы. Тогда он вызвал на бой всех, кто только пожелает помериться с ним силами. Появление на арене сеньора де Водрея стало иллюстрацией этого вымысла: перед ним шли Дикие Люди с трубами и знаменами; Другие Дикари шли за ним, ведя под уздцы белых парадных коней, на которых восседали Дикарки, облаченные лишь в собственные белокурые волосы, и на шее у каждой висела одна из наград, предназначавшихся турнирным бойцам...
Рыцарская жизнь сделалась до того утонченной, что конце концов превратилась в зрелищную, с большим размахом устроенную игру, не имевшую ничего общего с реальностью. Если другие классы общества порой и находили в ней развлечение, они тем не менее не могли не чувствовать, насколько она была устаревшей и легковесной. Парижский горожанин, современник Карла VI, несомненно, передает мнение многих, когда называет «безумным предприятием» турнир, на который съехались в 1415 г. испанские и португальские рыцари. Военные поражения показали, к каким пагубным последствиям мог привести рыцарский дух, перенесенный на поле боя: и среди крестьян росло недовольство этими блестящими сеньорами, неспособными защитить их от нападений врага и от разбойничьих грабежей. Один документ 1420 г. рассказывает о том, как крестьяне оскорбляли двоих оруженосцев, крича им: «Вы ничего не стоите, вы недостойны того, чтобы сесть на коней», а те вместо ответа зарезали обидчиков.
Но как ни удивительно и как ни парадоксально, именно в «Маленьком Жане де Сентре», этом пособии для совершенного рыцаря, в последней его части, содержится и самая жестокая сатира на рыцарские нравы. Герой возвращается из Пруссии, увенчанный славой, добытой на турнирах и на полях сражений, и, не найдя своей дамы при дворе, отправляется за ней в аббатство, куда она удалилась. Но вместо ожидаемого им теплого приема он встречает лишь холодность и вскоре понимает, что его дама состоит в наилучших отношениях с Дампом Аббатом, здоровенным чувственным толстяком, которому доставляет злобное удовольствие высмеивать перед ней рыцарские нравы и «emprises», являющиеся наивысшим их проявлением. «Много их там, при дворе короля и королевы, этих рыцарей и оруженосцев, которые уверяют, будто искренно влюблены в своих дам, и, дабы снискать ваши милости, если они их лишены, плачут, стонут и вздыхают перед вами, и так изображают страдальцев, что многие из вас, бедные дамы, поддавшись жалости, с вашим нежным и жалостливым сердцем, позволяете себя обмануть и уступаете их желаниям, а потом остаетесь ни с чем. А они идут от одной к другой и берут у той подвязку, у этой браслет, а может, кусочек колбаски или репку, почем мне знать, сударыня, и один такой говорит десяти или двенадцати из вас: "Ах, мадам, я беру это в знак моей любви к вам». Что касается их странствий от одного двора до другого, то желание совершить подвиг движет ими здесь в последнюю очередь... Когда наступают холода, они перебираются поближе к теплым немецким печкам, всю зиму развлекаются с девушками, а когда возвращается жара, они перебираются в чудесные королевства Сицилийское и Арагонское к добрым винам и дичи, к фонтанам и сладким плодам... а потом старый менестрель или трубач кричит повсюду: «Этот храбрый сеньор победил на турнире». Ну разве вы, бедные дамы, не оказываетесь обманутыми?» Сентре не желает оставлять без ответа такие слова. «Были бы вы мужчиной, которому мне следовало бы ответить, вы нашли бы, с кем поговорить. — Только за этим дело и стало? — отвечает толстый аббат. — Я всего лишь бедный и простой монах, но если бы кто угодно пожелал бы возразить на мои слова, я готов с ним побороться». Несчастный Сентре не может уклониться, тем более что его дама затрагивает, его честь: «Эй, сеньор Сентре, вы такой храбрый, вы, — как говорят, совершили столько подвигов, неужели вы побоитесь сразиться с аббатом? Уж конечно, если вы этого не сделаете, я присоединюсь к нему». Приходится вступить в бой — и не поединок на копьях или мечах, но в рукопашный бой, в котором Дамп Аббат без труда повергает противника наземь...
 Конечно, Сентре еще отыграется, потребовав боя в турнирных условиях, и в свою очередь сбросит наземь запутавшегося в доспехах аббата. Тем не менее в этой битве рыцарскому идеалу нанесено поражение, потому что мало проку в доблести, которую можно проявить лишь при полном соблюдении правил игры, но которая в условиях реальности оказывается бессильной. Однако реальность с каждым днем оказывалась все более враждебной к рыцарству именно на той территории, где оно должно было бы проявлять свою доблесть: на территории войны. Жану де Сентре или Жаку де Лалену противопоставляется дворянин-солдат, какого показывает нам «Юноша»: настоящий «офицер» в современном смысле этого слова, закаленный в повседневных битвах, взошедший по ступенькам военной карьеры благодаря своим способностям осторожно маневрировать, несомненно, истинный «рыцарь» в самом общем смысле слова, великодушный и благородный по отношению к побежденному врагу, но презирающий показной героизм, который заставлял жертвовать отрядом или армией ради пустой жажды славы одного-единственного человека. Юношу уже можно назвать современным военачальником: он смотрит в будущее, тогда как Сентре и его соперники являют собой воплощение прошлого, пытающегося выжить, рядясь в великолепные цвета. Разве не символична смерть Жака де Лалена, лучшего из странствующих рыцарей, чья грудь выдержала столько ударов копий, — смерть от пушечного ядра?

ГЛАВА VIII. ЖЕНЩИНА. ЛЮБОВЬ И БРАК
Куртуазностъ и эстетика любви. Суд любви. Женоненавистничество. «Пятнадцать радостей брака». Воспитание девиц. «Книга рыцаря де ла Тур Ландри». Требования женщин

Вряд ли Антуан де ла Саль, когда писал «Маленького Жана де Сентре», единственной своей целью ставил высмеять тщеславие и нелепость странствующих рыцарей. Еще в большей степени его книга представляется обвинительной речью против женского двоедушия, воплощенного в даме де Бель-Кузин, которая обманывает чересчур доверчивого рыцаря. На смиренную и почтительную любовь, с какой относится к ней Сентре, готовый на любые испытания, лишь бы угодить ей, она отвечает самым низким предательством и в конце концов благородным и бескорыстным чувствам, кои питал к ней верный рыцарь, предпочла земные и весомые наслаждения, какие доставлял ей Дамп Аббат.
В самом деле, похоже, что идеализация женщины и женоненавистничество были теми двумя полюсами, между которыми колебался средневековый ум с тех самых пор, как в XII в. трубадуры создали новый стиль любовных отношений, превратив любовь в подобие религии, где место обрядов заняли правила куртуазности.
Несомненно, в глубине куртуазной любви по-прежнему таится чувственное желание, но основной ее мотив — безнадежная покорность воле и даже капризам возлюбленной. Таким образом, женщина превращается в своего рода божество, ничем не обязанное тем, кто ей поклоняется, и малейшие проявления ее благосклонности всегда будут для мужчины незаслуженной им милостью. Вся эстетика любовного чувства развивается вокруг следующего мотива: поскольку все должно быть сложено к ногам дамы, благороднейшие чувства и высочайшие добродетели обретают ценность лишь в той мере, в какой они посвящены ей.
Конец Средневековья вносит в эту эстетику любви экзальтацию и утонченность, которыми отныне будут проникнуты все ее нравственные и интеллектуальные проявления. Куртуазный и романтический вымысел пытается слиться — по крайней мере, если речь идет о высших классах общества — с реальной жизнью. Тему рыцаря, жаждущего обрести славу ради любви дамы, нельзя назвать новой, но в рыцарском идеале того времени она занимает главенствующее место, и вскоре подвиг начинают воспринимать лишь как доказательство любви. «Мало кто из благородных людей достиг высшей доблести и снискал добрую славу, не будучи влюблен в даму или девицу», — говорит отец Жака де Лалена сыну, который отправляется к клевскому двору показать свою храбрость. Маршал Бусико дает нам типичный пример этого взаимного наложения вымысла и реальности. «Ради любви он сделался отважным, щедрым и возвысился», — пишет о нем Кристина Пизанская, а его биограф показывает нам его на турнире «красивым, богато одетым, на добром коне и в хорошей компании... а получив нежный взгляд своей дамы, так, с копьем наперевес, пришпоривал боевого коня, что всех, встретившихся на его пути, повергал наземь». На весь женский пол ложился отсвет того уважения, которое он питал к своей даме, ибо «всем служил, всех почитал ради любви к одной из них». В Генуе, где он правил от имени французского короля, его товарищ Гюгенен, увидев, как он склонился перед двумя женщинами, которые с ним поздоровались, спросил: «Монсеньор, кто они такие, эти две женщины, коим вы столь учтиво поклонились? — Не знаю, Гюгенен», — ответил тот. Тогда Гюгенен сказал: «Монсеньор, да ведь это публичные девки. — Публичные девки, Гюгенен? — переспросил тот. — Что ж, по мне, куда лучше поклониться двум публичным девкам, нежели оставить без внимания одну порядочную женщину...»
Именно для того, чтобы «защищать неправедно притесняемых женщин», он и учредил в 1399 г., вместе с двенадцатью другими рыцарями, орден Белой дамы на Зеленом поле. С тем же намерением был год спустя учрежден и знаменитый «суд любви», созданный герцогом Бургундским Филиппом Храбрым. Во Франции тогда свирепствовала эпидемия чумы, и «в разгар этого тягостного мора» Филипп и дядя короля, Людовик де Бурбон, обратились к Карлу VI с просьбой, чтобы «он соблаговолил, дабы они могли проводить часть времени с большей приятностью и тем пробуждать в себе новые радости, устроить в своем королевском отеле суд любви  и повелеть князю любви править и господствовать над составляющими этот любовный суд». Под властью князя любви — этого титула был удостоен не знатный сеньор, а королевский виночерпий Пьер д'Отвиль — располагалась целая иерархия, целая система управления: Филипп Бургундский и Людовик де Бурбон стали «grands conservateurs» (главными хранителями); одиннадцать «conservateurs» (хранителей) были избраны из числа крупнейших сеньоров королевства: Людовик Орлеанский, брат короля, Людовик Баварский, его шурин Иоанн Беррийский, Иоанн де Бурбон, граф Маршский и другие. Затем шли «министры», среди которых рядом с адмиралом Франции Жаком де Шатийоном мы видим гуманиста Гонтье Коля. Среди сановников, которых всего был 121 человек, встречались люди из самых разных сословий: сеньоры, горожане и даже духовные лица. В том числе — архиепископ Санса, епископы Шалона, Турне и Шартра. Кроме того, в суде любви были аудиторы, казначеи, оруженосцы любви, докладчики прошений (почти все были были легистами или советниками короля), и даже привратники любовных садов и огородов» и «ловчие суда любви».
Члены суда не обязательно должны были жить в Париже: кроме поименованных выше прелатов, в числе подданных князя любви фигурируют казначей церкви в Камбре, нуайонский сборщик налогов и меняла из Турне, равно как и другие горожане из бургундских владений. Вероятно, им предписывалось являться в Париж, когда в день Св. Валентина открывалось торжественное заседание суда.
Чем занимался суд любви? В уставе было сказано, что он был учрежден «при условии, в силу и под охраной весьма похвальных добродетелей, а именно смирения и верности, во славу, хвалу, назидание и служение всем дамам и девицам». Но следует отметить, что ни одна женщина в него не входила. Министры, «обладавшие высшими познаниями в науке риторики», должны были «устраивать веселые праздники поэтического общества любви, поочередно один за другим, в названном месте, в два часа пополудни каждое первое воскресенье месяца». Там читали баллады, сочиненные членами суда в честь дам, и в задачу министров входило судить их «беспристрастно... невзирая на княжеский титул или высокое происхождение». Победитель в награду получал две узкие золотые полоски в гербе. Суд представлял собой также и трибунал, где, должно быть под руководством докладчиков прошений, разбирались и вопросы любовной казуистики.
Каждый год в день Св. Валентина (14 февраля) устраивалось пленарное заседание суда. После мессы, которую служили в церкви Св. Екатерины в Валь-дез-Эколье, князь с министрами и прочими сановниками садились за стол. Там читали баллады, сирвенты и песни, — но на этот раз в присутствии дам, которые служили судьями. Устав суда предусматривал, что тот, кто сочинит нечто «к бесчестью, с упреком или порицанием женскому полу, будет изгнан из всех приятных собраний дам и девиц». Его герб будет стерт в зале заседаний, где он был изображен рядом с гербами его собратьев; его щит будет окрашен в пепельный цвет, и его станут почитать «бесчестным человеком».
Несмотря на свой в высшей степени искусственный характер, суд любви пользовался большим успехом, и слухи о его создании вышли за пределы узкого круга аристократов. Число его участников возросло, поскольку за двадцать лет называется не менее шестисот имен. Среди них были горожане, писатели, и даже, как мы видели, духовные лица. Его собрания должны были вызывать большое любопытство у парижского населения, поскольку Гильберт Мецский, посетивший столицу в начале XV в., упоминает среди чудес великого города «князя любви, который исполнял с музыкантами и придворными всевозможные песни, баллады, рондо, вирелэ и прочие любовные сочинения, которые они умели слагать, и петь, и мелодично играть на музыкальных инструментах».
Парижский суд был не единственным учреждением такого рода: «puys d'amour» существовали по многих городах — в особенности в бургундских владениях, в Амьене, Аррасе, Валансьенне, Турне. Кроме того, при дворах правителей нередко устраивались «обсуждения» вопросов любовной казуистики. В замке Серифонтен, у адмирала Франции Рено де Три, «тот, кто умел говорить о битвах и о любви в меру и куртуазно, мог не сомневаться в том, что ему найдется к кому обратиться и от кого получить отклик».
Мы с удивлением встречаем среди участников суда любви, доблестных защитников женской чести, таких людей, как Пьер и Гонтье Коль, которые примерно в то же время в споре вокруг «Романа о Розе» заняли откровенно женоненавистническую позицию. Выступая против Кристины Пизанской, которая с горячностью упрекала Жана де Мена, автора второй части романа, за его презрение к женщинам, братья Коль защищали «этого глубокого философа, обладавшего всей полнотой человеческого знания». Одного этого противоречия достаточно для того, чтобы показать всю искусственность культа женщины, которого придерживались придворные князя любви. И даже те, кто с удовольствием пускался в рассуждения любовной казуистики, здесь не обманывались: в «Ста балладах», труде, к которому приложили руку многие знатные сеньоры, — среди прочих Бусико, — обсуждается, что лучше, единственная и верная любовь или же множество непостоянных. Большинство сеньоров, к которым обратились с этим вопросом, высказались в пользу верности, но один из них, бастард де Куси, высмеивает условности куртуазного языка с тонкостью, достойной антологии жеманства:
Я жажду смерти и тороплю ее приход, 
Ибо все тело мое горит и пылает, 
Сердце лишь плачет и стонет, 
Жестоко стонет и томится ночью и днем 
Так, что один день мне кажется сотней лет, 
Что ни у кого, кроме меня, нет никаких скорбей — все достались мне:
Я хуже мертвого, жестоко томлюсь.
—  Так говорят, но ничего подобного...
Госпожа, ваша ослепительная красота
Так поразила меня, что я безраздельно ваш.
Безоговорочно вам принадлежу.
—  Так говорят, но ничего подобного...
Еще более отчетливое противоречие выявляет частная жизнь некоторых сановников суда любви: Рено д'Азенкура преследуют за попытку похищения вдовы торговца; граф Тоннерра, Луи де Шалон, разводится со своей женой, чтобы жениться на даме, принадлежавшей к бургундскому двору и похищенной им... Правила куртуазной игры теряют всякое значение, как только мы выходим из-под влияния атмосферы жеманства и возвращаемся к повседневной жизни. «В грех похоти, — говорит Жак дю Клерк, — особенно часто впадали принцы и женатые люди; и самым приятным человеком считался тот, кто мог одновременно иметь и обманывать больше женщин». Пример подавали сверху, и французский двор в первые годы царствования Карла VI превратился в двор «Госпожи Венеры». Филипп Добрый, хотя его девиз и утверждал, что «Другой у меня не будет», содержал одновременно нескольких любовниц «и имел целую толпу незаконных сыновей и дочерей». Мы могли бы привести бесчисленное множество примеров дворян или богатых горожан, живущих в незаконном сожительстве. Куда же подевались несгибаемая верность и безраздельная преданность даме, составляющие самую сердцевину куртуазной доктрины? Женщина утрачивает ореол, которым окружили ее поэты, она спускается со своего пьедестала, чтобы вернуться в мир, где чувственная и сексуальная жизнь отличаются удивительной свободой выражения и нравов.
Таким образом, параллельно с куртуазной литературой, «галльское» вдохновение питает по меньшей мере в течение трех веков.другие литературные произведения, главной темой которых становятся искушения плоти, а главным содержанием — поношение женщины. В царствование Карла VI и Карла VII эта волна вдохновения породила два равно характерных, хотя и весьма неравноценных произведения: «Пятнадцать радостей брака» и «Сто новых новелл»8.
«Сто новых новелл» представляют собой сборник рассказов, услышанных в Женаппе, в Брабанте, во время веселых собраний, в которых принимал участие дофин Людовик, который, поссорившись с отцом, Карлом VII, укрылся во владениях своего бургундского кузена. Среди авторов или, по меньшей мере, рассказчиков этих скабрёзных историй фигурируют сам дофин, герцог Филипп Добрый и многие сеньоры его двора. Очень скоро при чтении этих рассказов, выдаваемых за подлинные, вами овладевает скука. Сквозь причудливое и порой изобретательное развитие интриги в различных эпизодах просвечивает все тот же неизменный сюжет: сотня способов для жены обмануть мужа, для мужчины — добиться благосклонности своей красавицы. Никакой тонкости чувств: любовь, о которой здесь идет речь, немедленно переходит «к делу», и во время венчающего ее любовного поединка пользуются иным оружием, чем оружие риторики и поэзии. В этих приключениях большую роль Играют священники и монахи, одни слишком пристально интересуются спасением души своих прихожанок, другие взимают натурой десятину с приходящих к ним грешниц. Как нередко можно видеть в сатирической литературе Того времени, антифеминизм объединяется с антиклерикализмом, Вывод, который можно сделать из всех этих анекдотов, — честных женщин не существует, и эпитеты «добрая и разумная», «любезная и милосердная» всегда употребляются в насмешку. Наиболее мудрой считается та из женщин, которая лучше всех сумеет вскользнуть из-под надзора ревнивого мужа или, против всякой очевидности, убедить его в том, что поведение ее безупречно.
Того же мнения придерживается и автор «Пятнадцати радостей брака», поскольку «благоразумная и темпераментная, полнокровная, и искренняя, и добродушная женщина не сумеет устоять перед мольбой, если тот, кто с ней обратится, таков, что станет усердно и подобающим образом ее домогаться, тем более что все женщины, каким бы темпераментом они ни обладали, согласятся с тем, кто сумеет втолковать им предмет». Но «Пятнадцать радостей», с их горькой насмешкой, имеют совершенно другую литературную ценность, чем «Сто новелл». Они подхватывают все упреки, которыми литература в изобилии осыпала женщин: фривольность, дух противоречия, пристрастие к поклонникам, умеющим ухаживать, способность неизменно выставлять себя жертвой, чтобы добиться от мужа исполнения своих прихотей, наконец, полное отсутствие здравого смысла, поскольку у «самой разумной на свете женщины здравого смысла ровно столько же, сколько золота у меня в глазу или сколько хвоста у обезьяны; здравый смысл покидает их прежде, чем они дойдут до половины того, что хотели сделать или сказать». Но эта обличительная речь разворачивается в ряд сочных и реалистических сцен супружеской жизни. Автор изощряется в перечислении деталей, в «воспроизведении» разговоров между женой и мужем, в описании стратегии, при помощи которой жена неизменно приводит мужа к тому, к чему хотела его привести.
Первая из радостей показывает нам, как женщина, «которой больше нечего надеть», добивается своего... «И вот она, не будь проста, выжидает места и часа, дабы поговорить о том с мужем, а способнее всего толковать о сем предмете там, где мужья наиподатливее и более всего склонны к соглашению: то есть в постели, где супруг надеется на кое-какие удовольствия, полагая, что и жене его более желать нечего. Ан нет, вот тут-то дама и приступает к своему делу. «Оставьте меня, дружочек, — говорит она, — нынче я в большой печали». — «Душенька, да отчего же бы это?» — «А от того, что нечему радоваться, — вздыхает жена, — только напрасно я и разговор завела, ведь вам мои речи — звук пустой!» — «Да что вы, душенька моя, к чему вы эдакое говорите!» — «Ах, боже мой, сударь, видно, ни к чему; да и поделись я с вами, что толку, — вы и внимания на мои слова не обратите либо еще подумаете, будто у меня худое на уме». — «Ну уж теперь-то я непременно должен все узнать!» Тогда она говорит:
«Будь по-вашему, друг мой, скажу, коли вы так ко мне приступились. Помните ли, намедни заставили вы меня пойти на праздник, хоть и не по душе мне праздники эти, но когда я, так уж и быть, туда явилась, то, поверьте, не нашлось женщины (хотя бы и самого низкого сословия), что была бы одета хуже меня. Не хочу хвастаться, но я, слава тебе Господи, не последнего рода среди тамошних дам и купчих, да и знатностью не обижена. Чем-чем, а этим я вас не посрамила, но вот что касается прочего, так тут уж натерпелась я стыда за вас перед всеми знакомыми нашими». — «Ох, душенька, — говорит он, — да что же это за прочее такое?» — «Господи боже мой, да неужто не видели вы всех этих дам, что знатных, что незнатных: на этой был наряд из эскарлата, на той — из малина, а третья щеголяла в платье зеленого бархату с длинными рукавами и меховой оторочкою, а к платью накидка у ней красного и зеленого сукна, да такая длинная, чуть не до пят. И все как есть сшито по самой новой моде. А я — то заявилась в моем предсвадебном платьишке, и все-то оно истрепано и молью потрачено, ведь мне его сшили в бытность мою в девицах, а много ли с тех пор я радости видела? Одни лишь беды да напасти, от коих вся-то я истаяла, так что меня, верно, сочли матерью той, кому прихожусь я дочерью. Я прямо со стыда сгорала, красуясь в эдаком тряпье промеж них, да и было чего устыдиться, хоть сквозь землю провались! Обиднее же всего то, что такая-то дама и жена такого-то во всеуслышание объявили, что грешно мне ходить такой замарашкою, и громко насмехались надо мною, а что я их речи слышу, им и горя мало». — «Ах, душенька, — отвечает бедняга-муж, — я вам на это вот что скажу: Вам ли не знать, душа моя, что, когда мы с вами поселились своим домом, у нас нитки своей не было, и пришлось обзаводиться кроватями да скамьями, креслами да ларями и несчетным другим скарбом для спальни и прочих комнат, куда и утекли все наши денежки. потом купили мы пару волов для нашего испольщика (в такой-то местности). А еще обрушилась намедни крыша на нашем гумне и надобно его покрыть без промедления. Да к тому же пришлось мне затевать тяжбу за вашу землю, от которой нам никакого дохода, — словом, нет теперь у нас денег или же есть самая малая толика, а расходов выше головы!» — «Ах, вот как вы заговорили, сударь мой! Так я и знала, что вы, в отговорку, не преминете попрекнуть меня моим приданым!» И она, повернув мужу спину, говорит: «Оставьте же меня, ради бога, в покое, и больше вы от меня ни словечка не услышите». — «Ой, лихо мне, — печалится простак, — что ж это вы ни с того ни с сего разгневались!» — «Да чем же, сударь, я — то виновата, что земля моя доходу не приносит, мое ли это дело? Вам, небось, ведомо, что за меня сватались тот-то и тот-то и еще десятка два других — уж эти меня и без приданого взяли бы, да я никого не хотела, кроме вас, очень вы мне приглянулись, а сколько горя причинила я этим почтенному отцу моему! Ну да теперь-то я за свое своеволие сторицей расплачиваюсь, ибо нет меня несчастней на свете. Сами скажите, сударь мой, пристало ли женщине моего сословия жить так, как я живу?! (О других сословиях я уж и не говорю!) Клянусь Святым Иоанном, нынче служанки — и те ходят в платьях много богаче моего воскресного. Ох, не знаю, зачем это иные добрые люди умирают, а я живу да маюсь на белом свете, — пусть бы Господь прибрал меня поскорее, по крайней мере, не пришлось бы вам меня кормить и терпеть от меня всяческое неудовольствие!» — «Ах ты господи, душенька моя, — молит ее муж, — да не говорите вы так, не терзайте моего сердца, ведь я на все для вас готов! Вы только потерпите некоторое время, а теперь повернитесь ко мне, я вас приласкаю!» — «Боже сохрани, и не подумаю, до того ли мне сейчас! И дай господи, чтобы вы о ласках помышляли не более моего и никогда ко мне не прикасались!» — «Ах, вот вы как», — говорит он. «Да уж так!» — отвечает жена. Тогда, желая испытать ее, спрашивает муж: «Верно, коли я умру, вы тотчас же за другого выйдете?» — «Сохрани Бог! — вскрикивает жена, — за вас-то я выходила по любви, и никогда больше ни один мужчина не похвалится тем, что целовал меня; да знай я, что мне суждено вас пережить, я бы на себя руки наложила, чтобы умереть первой!» И в слезы. Так вот причитает в голос молодая притворщица, хотя в мыслях-то у ней совсем обратное, а супруг никак не поймет, смеяться ему или плакать: ему и лестно, что его любимая жена столь целомудренна и об измене не помышляет, ему и жалко ее донельзя оттого, что она опечалена, и не будет ему покоя, пока он не утешит и не развеселит ее. Но она, твердо положив добиться своего, то есть желанного платья, все безутешна. И для того, встав поутру чуть свет, ходит весь день, как в воду опущенная, и слова путного от нее не добьешься.
А как наступит следующая ночь и она ляжет спать, муж ее, по простоте душевной, все будет приглядываться, заснула ли она и хорошо ли укрыта. И если нет, то Заботливо укроет ее потеплее. Тут она притворно вздрогнет, и простодушный супруг спросит ее: «Вы не спите, душенька?» А она в ответ: «До сна ли мне!» — «Ну что, вы утешились ли?» — «Утешилась?! А о чем мне (горевать? У меня, слава богу, всего довольно, чего же |мне еще!» — «Клянусь богом, душенька моя, будет у вас все, что вам угодно, уж я постараюсь, чтобы на свадьбе у кузины моей вы были наряднее всех дам». «Ну нет, я больше в гости ни ногой!» — «Ах, прошу Вас, голубушка, сделайте такое одолжение, пойдемте на свадьбу, а все, что требуется из нарядов, я вам доставлю». — «Да разве я у вас просила? — говорит она. — нет, ничегошеньки мне не надобно, я из дома-то теперь никуда, кроме как в церковь, не выйду, а что я вам то словo сказала, так тому причиною мои знакомые, что застыдили меня вконец, — уж мне одна кумушка довела, как они обо мне судачили». 
Победа достигнута; простодушный муж занимает деньги, чтобы купить все необходимое. И, купив, возвращается к жене со всем добром, что она у него выпросила, та притворяется, будто и не рада вовсе, и вслух проклинает тех, кто завел всю эту моду на роскошные наряды, потом же, видя, что дело сделано и сукно с бархатом у нее в руках, заводит такие речи: «Ах, друг мой, не попрекайте меня тем, что вынудила я вас потратиться на дорогое сукно и рытый бархат, ведь самое красивое платье не в радость, если в нем зябнешь».
Каждая из «радостей» описана подобным же образом в ряде живых сценок, где женские хитрость и настойчивость неизменно берут верх над простодушием мужа. Вот кумушки, собравшись в комнате роженицы и учинив шумную пирушку, настраивают женщину против мужа; вот жена, решив отправиться в паломничество, чтобы встретиться с вздыхателем, убеждает мужа в том, что болезнь их ребенка помешала ей исполнить данный обет; вот вся семья, теща, кузины, горничные, вплоть до духовника убеждают несчастного «простачка», заставшего свою жену в приятном обществе, будто все то, что он видел, видел собственными глазами, всего лишь следствие недоразумения...
Результатом неизменно становится разорение «бедняги», который попался в «ловушку» брака и который ради того, чтобы исполнить прихоти жены или исправить наделанные ею глупости:
Тратит свою жизнь на заботы и страдания, 
Вовсе не желает, чтобы было по-другому. 
Так и проживет жизнь, постоянно мучаясь, 
И горестно закончит свои дни...
Между женщиной, вдохновительницей всех подвигов, воспетой куртуазной литературой, и развратной женщиной и источником всех бед, которую выводят на подмостки «Сто новелл» и «Пятнадцать радостей брака», существует обширная «прослойка», к которой могут относиться другие документальные или литературные свидетельства.
Документы того времени — в особенности королевские грамоты о помиловании — говорят скорее в пользу авторов-женоненавистников: многочисленные дела об адюльтере (в которых достаточно часто оказывались замешанными священники) и акты возмездия мужа по отношению к неверной жене и ее возлюбленному. Но надо учитывать и то, что по природе своей документы такого рода показывают нам случаи исключительные. Куда более характерны два документа, созданные немного раньше «Пятнадцати радостей брака» и представляющие собой «учебники поведения», предназначенные: для женщин: «Книга рыцаря де ла Тур Ландри для воспитания его дочерей» и «Парижский хозяин». Помимо наставлений, которыми полны обе книги, интерес представляет то, каким образом авторы подходят к проблемам чувства и супружеской жизни: они делают это с поражающими нас реализмом и откровенностью. В ту эпоху покров стыдливости, которым в более поздние времена было принято окутывать некоторые аспекты реальной жизни, считался совершенно излишним. Для того чтобы привить своим дочерям порядочность и целомудрие, рыцарь де ла Тур Ландри рассказывает им на редкость вольные истории о супружеских изменах и блуде в совершенно непристойных выражениях. Все грехи рассматриваются как ведущие к плотскому греху, а все наставления имеют целью отвратить от искушений плоти: надо, едва проснувшись, прочитать молитвы «с чистым сердцем и набожно», ибо благодаря тому демон плоти отступал от юных дев; до самой свадьбы девицы должны были три раза в неделю соблюдать пост, «чтобы лучше обуздывать свою плоть, и та не сбивалась бы с пути».
Но можно ли девушкам до вступления в брак, по крайней мере, «любить ради любви», то есть в соответствии с правилами куртуазной любви, страстной и платоинической одновременно? Рыцарь и его жена вступают длительную дискуссию на эту тему. Де ла Тур Ландри допускает, что они могут делать это «в некоторых подобающих случаях, например в ожидании свадьбы», поскольку, по его словам, «представляется, что в честной любви нет ничего, кроме блага, и к тому же возлюбленный от этого лучше себя чувствует, и становится веселее, и ведет себя достойнее, и лучше держится при всех обстоятельствах, чтобы нравиться своей даме и своей милой. И еще скажу вам, что это великая милость, когда дама или девица помогает сделаться хорошим рыцарем и хорошим оруженосцем». Но его жена считает вздором все эти прекрасные теории, согласно которым женщины оказываются вдохновительницами подвигов мужчин, «ибо тем, кто говорит, что они (дамы) творят добро и оказывают честь, что ради них совершают подвиги и покрывают себя славой, ничего не стоит это сказать ради того, чтобы им понравиться и чтобы можно было рассчитывать на их благосклонность... Но пусть мужчины говорят, что делают это ради своих дам, на самом деле они все это делают ради себя самих и чтобы снискать у всех честь и славу». Что касается клятв, вздохов и признаний, «говорю вам, они у них всегда наготове и отделаны, как бывает только у тех, кто часто ими пользуется, потому что, не добившись благосклонного ответа от одной, они решат получить лучший ответ от другой». «По крайней мере, — отвечает рыцарь, и его ответ показывает, что формы куртуазной любви входят в кодекс вежливости у «воспитанных» людей, — согласитесь, что, когда они будут замужними, любовь доставит им удовольствие, развеселит их и научит лучше вести себя и лучше держаться с порядочными людьми, потому что великим благом будет для них сделать ничтожного человека блистательным и красивым». Но госпожа де ла Тур Ландри не дает себя уговорить: она не может смириться с тем, чтобы замужняя женщина принимала любовные клятвы от кого-то другого, кроме мужа, «потому что совершенно точно у женщины не может быть двух сердец, чтобы любить того и другого»; ко всему еще священные узы брака не оставляют места для иной любви, кроме супружеской. И все же, настаивает де ла Тур Ландри, «разве может дамуазель (то есть замужняя женщина) отказаться от того, чтобы сделать рыцаря более достойным и увеличить его доблесть, приняв (чисто духовную) любовь, которую он ей дарит?» Дама соглашается с тем, что если любовь рыцаря не сопровождается никакими «просьбами», дамуазель может ее принять. «А если он попросит ее обнять и поцеловать его, это ничего не значит, это все ветер уносит». Пусть другие так поступают, если им нравится, возражает дама, «а что касается моих дочерен, здесь присутствующих, я запрещаю им целоваться и при жиматься и предаваться прочим забавам в том же роде... потому что после влюбленных взглядов начинаются объятия, потом поцелуи, а там и к делу переходят». И потому лучше не ступать на этот слишком уж скользкий склон, по которому, несомненно, скатилась не одна честная женщина.
Границы куртуазной и иной любви и в самом деле были предельно размытыми. Автор «Маленького Жана де Сентре» предоставляет нам постоянно сомневаться в природе отношений между госпожой де Бель-Кузин и ее рыцарем, которому она дала ключ от своей комнаты. Двусмысленность заходит еще дальше в исповеди дамы, обвиненной в преступных отношениях с неким сеньором: «Клянусь тем, что сейчас приму (Святым Причастием) и осуждением собственной души, он ни о чем меня не просил и делал со мной низостей не более, чем зачавший меня отец; я не говорю, будто он не спал в моей постели, но в этом не было ничего плохого, и ни одной дурной мысли у нас не было...» И потому, если, как в любую другую эпоху, и происходили любовные драмы, в те времена для преступницы нередко находились смягчающие обстоятельства: рыцарь де ла Тур Ландри приводит своим дочерям в пример трех женщин, две из которых были осуждены бесповоротно за то, что имели слишком много платьев или раскрашивали себе лицо, а что касается третьей, «которая несколько раз спала с оруженосцем» — раз десять или двенадцать, уточняет он, — то она отправилась в чистилище. Правда, дама эта исповедовалась в, своих грехах, «потому что если бы она не исповедовалась как следует, она была бы осуждена».
 К мужской неверности относились еще более снисходительно, — должно быть, потому, что авторы наши были мужчинами... Среди «заповедей» для женщин «Парижский хозяин» после благочестия, целомудрия, любви и послушания мужу называет искусство «мягко образумливать того, если он пытается шалить...», и де ла Тур Ландри рассказывает нам поучительную историю женщины, которая, зная об изменах мужа, далеко заходила в своем смирении, потому что, «когда он возвращался после своих шалостей, он находил зажженную свечу, воду и чистое полотенце... и, когда он возвращался, она ничего не говорила, только просила его вымыть руки». Ее кротость в конце концов подействовала на мужа, который перестал грешить и, — заключает рыцарь, — «вот вам хороший пример того, как любезностью и послушанием можно лучше наказать и обезоружить своего господина и повелителя, чем грубостью и суровостью». И все же он соглашается с тем, что муж не должен слишком сердиться на жену за то, что она ревнует, «ибо мудрец сказал, что ревность придает терпкость любви, и я думаю, что он прав».
Но оба наши автора, и тот и другой, придают огромное значение внешнему виду женщины или молодой девушки. Они не должны делать ничего такого, что притягивало бы к ним внимание, избегать всего, что могло бы показаться вызывающим или хотя бы слишком привлекательным. Рыцарь рассказывает дочерям, что в молодости он едва не женился в первый раз на благородной девице, но, найдя ее слишком приветливой, отказался от своего намерения. По улице женщина должна идти «держа голову прямо, недвижно опустив веки, и видеть прямо перед собой четыре туазы дороги, и не глядеть и не бросать взглядов ни на мужчин ни на женщин, хоть налево, хоть направо». А в церкви, где нередко назначались любовные свидания, она не должна поглядывать влево-вправо, «вертя головой, словно ласочка».
Наконец, непрестанно храня подобающее ее званию достоинство, женщина должна пренебрегать непомерными требованиями моды". Конечно, нельзя от нее требовать, чтобы она хранила верность отжившим модам, — надо жить в своем веке и не отставать от других, — «но благоразумные женщины должны отступать так далеко, как только могут, и брать на себя скорее меньше, чем больше». Впрочем, «новые веяния» очень часто приходили из-за границы и глупо выглядели в другой стране. Наилучшим правилом поведения оставалось «придерживаться золотой середины для добропорядочных женщин своей страны и большей части населения королевства, в коем вы пребываете, ибо, вырядившись в новые наряды, пришедшие от иностранных женщин и из других краев, вы скорее навлечете на себя насмешки и издевательства, чем украсите собственную страну. И знайте наверняка, что те, кто первыми наденут эти наряды, навлекут на себя град насмешек». Но и самые мудрые рассуждения ничего не стоили по сравнению с притягательностью новой моды, и «сегодня, стоит только услышать, что у какой-нибудь дамы появились новое платье или новый убор, ни одна из тех, кто услышал эту новость, не успокоится до тех пор, пока не получит точную копию, и что ни день станет твердить своему мужу: «У такой-то есть такая-то вещь, которая слишком ей идет, и вещь эта слишком прекрасна, и я прошу вас, сударь, чтобы у меня была такая же». И если муж ей скажет: «Душенька моя, если у нее это и есть, то у других, женщин не менее благоразумных, чем она, этого и вовсе нет. — Ну и что, сударь, если они не умеют устраиваться, так мне-то что за дело? Раз у нее это есть, значит, и я вполне могу эту получить и носить не хуже, чем она». И скажу вам, что они найдут столько веских доводов, что поневоле придется им уступить и удовлетворить их желание заполучить новинку». Мы уже видим здесь вышедшее из-под пера рыцаря де ла Тур Ландри трезвое заключение, которое полвека спустя повторит автор «Пятнадцати радостей брака».
Для того чтобы выправить картину и получить более беспристрастное представление о положении женщин, следовало бы противопоставить этим советам, свидетельствам и критике женскую точку зрения. Но именно тогда, в конце XIV в., когда появились «Книга рыцаря де ла Тур Ландри» и «Парижский хозяин», нашлась женщина, Кристина Пизанская, которая попыталась отстоять достоинство своего пола от нападок, которым оно подвергалось, и потребовать для женщины положения более высокого, чем «рабыни» мужчины. Споря с «Романом о Розе», где говорится, будто честная женщина «Этакая же редкость, как черный лебедь, она утверждала, что существует множество «порядочных женщин», и пользовалась примерами из Библии и светской истории. Тем, кто отказывал женщинам в каком-либо уме и каком бы то ни было здравом смысле, она указывала на подневольное состояние, в котором их удерживали мужчины, препятствуя всякой возможности доступа к культуре род тем предлогом, что «слишком много зла доставляют женщинам чтение и сочинение». Она допускала, что мужчина может требовать от жены послушания, но не до такой степени, чтобы прилюдно ее бить:
Держи жену в подобающем страхе, 
Но не вздумай ее колотить...
Однако именно из-под пера мужчины жалобы и требования женщин излились с особенным пылом. В письме, адресованном им Гонтье Колю, своему собрату-гуманисту, Жан де Монтрей, который, однако же, в споре вокруг «Романа о Розе» выступал против Кристины Пизанской, излагает своего рода прозопопею справедливых обид жены Гонтье на мужа. «Прошу вас, скажите, разве недостаточно я вам покорна и во всем, и всегда послушна? Круглый год я только и выхожу из дома, что в церковь, да и то только после того, как смиренно испрошу у вас на то разрешения. Вам же, напротив, позволено по собственной воле днем и ночью разгуливать где вздумается и проводить время за игрой в кости или шахматы. Дай-то Бог, чтобы вы, против собственной совести, не наделали еще большего зла (я думаю о том,  чему вы вполне достаточно и более чем достаточно, — мне стыдно об этом говорить, но я все-таки скажу, — платите дань, и что прекрасно показывает ваше равнодушие и ваше презрение...). Что сказать о доме и о расходах на него? Если бы я их не ограничивала, тогда как вы отличаетесь, если не сказать большего, столь великой щедростью, все шло бы совсем по-другому...
Вот так, вот так мы, ни в чем не повинные женщины, всегда будем проклинаемы этими мужчинами, которые думают, будто им все дозволено, и нет на них законов, тогда как нам ничего не полагается. Они пускаются в разгул и разврат, а нас-то, стоит нам только чуть повести глазами в сторону, обвиняют в супружеской измене. Мы — не жены и не подруги, но пленницы, захваченные у врага, или купленные рабыни. В своем доме эти сеньоры не довольствуются заботливо приготовленным завтраком с утра и обедом вечером; ночью им требуется роскошная постель, они всегда должны иметь под рукой такую одежду и белье, какие им нравятся, не то в тавернах, на перекрестках и в позорных местах, о коих умолчу, они грызут и оскорбляют нас, терзают нас, обвиняют нас, то и дело требуя от нас того, чего сами нам не дают. Они строги к другим, снисходительны к себе: это неправедные судьи...»

ГЛАВА IX. РЕЛИГИОЗНАЯ ЖИЗНЬ И РЕЛИГИОЗНОЕ ЧУВСТВО
Церковь во Франции в начале XV в. Великая Схизма. Университет и общественная жизнь. Тип прелата-политика: Пьер Кошон. Упадок дисциплины и нравов. Религиозное чувство: фамильярность и реализм культа святых. Религиозная эмоциональность: народные проповедники; страсти и образ смерти. Отклонения от религиозного чувства: магия и колдовство

Средневековое общество было преисполнено христианской веры, и не было ни одного аспекта частной или общественной жизни, который не был бы пронизан религиозным чувством. Но почитание духовенства удивительным образом сочеталось с глубоким антиклерикализмом; карикатуры на священников или монахов составляли один из наиболее постоянных сюжетов средневековой литературы, сами проповедники не упускали случая привлечь внимание слушателей, критикуя злоупотребления или пороки, чернившие чистоту Церкви.
Этот постоянный контраст еще усугубляется в последнем веке Средневековья. Церковь переживала глубокий кризис, материальный и моральный одновременно, и яростные нападки, на нее обрушивавшиеся, казалось, уже предвещали протестантскую реформацию; но именно из-за этого кризиса французская Церковь стремилась играть главенствующую роль как в светской, так и в духовной жизни. Проявления веры говорят об экзальтации и об утонченности религиозного чувства; но в практике богослужений сверхъестественное проявлялось в наиболее человеческих, а иногда и предельно материальных формах.
Великая Схизма привела всю Западную Церковь в величайшую растерянность: кто из двух пап, с 1376 г. оспаривавших друг у друга тиару, был истинным наместником Бога на земле? Поначалу правительства заняли позиции, отвечавшие их политическим интересам: король Франции и его союзники признали авиньонского папу, тогда как Англия и Германия высказались за римского понтифика. Но благочестивые души, которым больно было видеть, как делят одежду Христа из единого куска ткани, задавались страшными вопросами: чего стоят таинства, совершаемые священниками, принадлежащими к тому и другому лагерю? Не рискует ли половина христианского мира навлечь на себя вечное проклятие?
В этом кризисе французская Церковь играла главную роль, поскольку она опиралась на высочайший интеллектуальный и нравственный авторитет всего христианского мира — Парижский Университет. Вероятнее всего, международный престиж Парижского Университета несколько снизился именно из-за раскола, обособившего его от части христианского мира, а также из-за создания новых университетов в различных странах Европы. Образование, которое он давал, в XIII в. столь блестящее, начало застаиваться из-за злоупотребления схоластическими рассуждениями, подменявшими суть формой, и в конце концов превратилось в механизм, работающий вхолостую. Но Парижский Университет, с его преподавателями, студентами и служащими, оставался настоящей силой, сохраняя значительную независимость по отношению к государственной власти, которую он заставлял уважать свои привилегии. Стоило людям короля, пренебрегая правом быть судимыми церковным судом, которым пользовались те, кто принадлежал к Университету, арестовать нескольких буйных студентов, как Университет тотчас устраивал забастовку, прекращал наставления и лекции, присвоение степеней и даже угрожал покинуть столицу и перенести свою деятельность в какой-нибудь другой город. Чаще всего королевская власть капитулировала перед угрозой и вынуждена бывала принять меры против злоупотреблений, совершенных ее слугами.
После тщетных попыток восстановить единство понтификата, примирив пап-соперников, Университет поддержал «отказ в повиновении», который, отвергая власть авиньонского папы, превращал французскую Церковь в своего рода автономную национальную Церковь. Он призывал всех верных присоединиться к нему и не стеснялся настраивать общественное мнение против своих врагов. Когда Бенедикт XIII откликнулся на «отказ» буллой об отлучении от церкви, Университет заставил прилюдно изорвать ее в клочья, а двух посланцев, которые с ней явились, приговорили к унизительному публичному покаянию. Их усадили в две повозки, одев в черные полотняные стихари с перевернутыми гербами Пьера де Люна (Педро де Луны, то есть Бенедикта XIII) и нахлобучив им на головы бумажные митры с надписью «изменившие Церкви и королю». В таком виде их принудили подняться на эшафот, построенный посреди двора, выставив народу на посмешище. На бурных собраниях представители Университета обличали папу и яростно протестовали против налогов, которые он намеревался собирать с французского духовенства. Университет стал самой надежной опорой тезису соборности, согласно которому верховная власть Церкви воплощалась не в личности святейшего правителя, но во всемирном соборе, который должен был «руководить папой, управлять им, наставлять его во всем, что касается;веры, во всем, что необходимо для спасения». Он потребует в 1429 г. торжественного отречения от своих слов у брата-минорита, заявившего, что лишь папская власть может придать силу закона решениям Базельского собора.
Но Университет не довольствовался тем, что вмешивался в жизнь Церкви. Он претендовал также и на то, что во имя истины и справедливости трудится ради установления внутреннего мира в королевстве. Его магистры и доктора восстали против плохого управления королевством, обличили растрату общественных средств и потребовали государственных реформ. В течение сорока лет Университет был тесно связан с политическими превратностями в королевстве. Большая часть его членов встала на сторону Иоанна Бесстрашного в его конфликте с герцогом Орлеанским, и одному из его докторов, Жану Пти, — который уже отличился своими яростными нападками на Бенедикта XIII, — герцог Бургундский поручил оправдать убийство своего кузена. В Генеральных Штатах, созванных в 1413 г., программу реформы излагали представители Университета и духовенства, и поддерживали их народные выступления, где монахи — проповедник Жан Куртекюисс и кармелит Эсташ де Павильи — играли роль предводителей. Знаменитый «кабошьенский ордоннанс», который, порицая наиболее вопиющие злоупотребления администрации, был направлен на создание более справедливого правительства, являлся творением комиссии, где представители Университета и духовенства (в том числе Жан Куртекюисс и Пьер Кошон, будущий судья Жанны д'Арк) играли главную роль.
Арманьякская диктатура, на пять лет нависшая над Парижем, заставила Университет умолкнуть, — во всяком случае, во всем, что касалось политических дел, поскольку он продолжал активно вмешиваться в дела, связанные со Схизмой. Некоторые магистры, особенно открыто сочувствовавшие герцогу Бургундии, были брошены в тюрьму или изгнаны. Но возвращение бургиньонов в 1418 г. вернуло Университету его утраченное влияние. Теперь для той маленькой кучки ученых, которая встала на сторону арманьяков, настал черед познакомиться с резней, тюрьмой или изгнанием. Университет, отныне полностью бургиньонский, поддерживал всей своей властью решение «двойной монархии» и поспешил осудить заключенный в Труа договор, обеспечивавший английским государям наследование французского трона. И все же такое поведение не объясняется выгодой: идеалом Церкви было восстановление и поддержание мира; а разве не была «двойная монархия» наиболее действенным средством, способным положить конец конфликту, удручавшему весь христианский мир в течение трех четвертей века? Задавая Жанне д'Арк коварный вопрос, «верит ли она в то, что Бог ненавидит англичан», руанские судьи, несомненно, расставляли ей ловушку, но в то же время утверждали позицию Церкви, стоявшей выше конфликтов, раздиравших правителей. Во всяком случае, регент Бедфорд отдавал себе отчет в том, какие преимущества обеспечивала ему поддержка Парижского Университета и значительной части духовенства; он бережно с ним обращался, множил благотворительные фонды и поручал важные миссии «надежным» магистрам и прелатам, ставшим союзниками английской монархи.
Пьер Кошон был одним из типичных прелатов-политиков, которые сделали карьеру благодаря религиозному и национальному кризису, через который в то время проходила Франция. Кошон был студентом Парижского Университета в то время, когда встал вопрос об «отказе в повиновении». Он был из числа тех, кто присоединился к этому решению, и ему было поручено от имени Университета передать этот вопрос на рассмотрение парижского парламента. Затем он вместе с другими теологами был отправлен с посольством в Авиньон, чтобы потребовать от Бенедикта XIII отказаться от тиары. С этого времени он стал неразлучен с бургиньонской фракцией и принимал активное участие в «кабошьенских» волнениях, из-за чего был изгнан из Парижа в 1414 г., когда власть взяли арманьяки.
Но Иоанн Бесстрашный обеспечил ему компенсацию: он был послан на Констанцский собор как представитель герцога и продолжал, на теологическом уровне, начатую в Париже борьбу против арманьяков. Пока Жерсон — один из немногочисленных парижских магистров, которые поддерживали арманьяков, — старался добиться осуждения Жана Пти и его апологии тираноубийства, (что было равносильно осуждению самого Иоанна Бесстрашного), Кошон выступил в его защиту и добился того, что этот вопрос не решался. В 1418 г. он вместе с бургиньонами вернулся в Париж и стал при короле «maure de requetes» (докладчиком прошений). Его материальное положение в то время было самым блестящим: пренебрегая каноническим правом, он собрал множество церковных бенефициев: он был капелланом церкви Св. Стефана в Тулузе, архидиаконом в Шартре, Шалоне и Бове, капелланом часовни герцогов Бургундских в Дижоне, и Университет обратился к папе Мартину V с просьбой разрешить ему сохранить эти бенефиции. Мартин V, избранный Констанцским собором, где Кошон играл значительную роль, не мог отказать ему в этой милости; больше того, он назначил его референдарием папского двора и хранителем привилегий Университета. Наконец, в 1420 г. Кошон был «избран» епископом Бове, где показывался крайне редко. В действительности он стал одним из доверенных лиц регента Бедфорда и вошел в совет при молодом короле Генрихе VI, получая тысячу ливров в год. Впрочем, завоевание Бове арманьяками вследствие первых успехов Жанны д'Арк вынудило его окончательно покинуть свой епископальный город, и тогда он укрылся в Руане, где английское правительство возлагало на него многочисленные миссии: одна из этих миссий состояла в том, что он должен был вести процесс Жанны д'Арк.
Его услуги принесут ему в 1432 г. еще один епископский пост — в Лизье. Но Кошон удовольствуется тем, что станет получать с этого доходы, а жить продолжит в Руане; позже его отправят на Базельский собор депутатом от Англии. В 1435 г. он будет присутствовать на Арраском конгрессе, где произойдет примирение между Карлом VII и герцогом Бургундским, прелюдия к французской победе над Англией. Но Кошон сохранит верность английскому королю и будет до конца отстаивать законность его прав на французскую корону. Он окажется в Париже, когда в 1436 г. туда вернутся сторонники Карла VII; укрывшись в замке Сент-Антуан, он едва не попал в плен, но ему удалось добраться до англичан. Несколько лет спустя мы найдем его в Англии, куда он прибыл — на этот раз стараясь для короля Франции — вести переговоры о мире между двумя королевствами и договариваться об освобождении герцога Карла Орлеанского, вот уже более двадцати лет находившегося в заточении. Дело в том, что ни его деятельность во время процесса Жанны д'Арк, ни его долгая верность делу Англии не повредили его карьере. Он умер в 1442 г., окруженный почестями, и интересно, что во время реабилитационного процесса Жанны д'Арк большинство свидетелей заботились о том, чтобы не опорочить его память.
Случай Кошона — теолога, политика и дипломата — был далеко не единственным. Людовик де Люксембург, брат бургундского капитана, который продал Жанну д'Арк англичанам, тоже сделал великолепную карьеру. Он также поддерживал бургиньонскую партию и в 1422 г. явился в Лондон с посольством, которому поручено было поздравить молодого Генриха VI, «короля Франции и Англии», с восшествием на престол. Сделавшись канцлером молодого короля, получив епископство Теруанское, он тем не менее жил в Париже, который Бедфорд поручил ему защищать после безуспешной попытки Жанны д'Арк взять город. Это был «человек, покрытый кровью, — пишет о нем Парижский горожанин, — сильно ненавидимый народом, поскольку о нем по секрету, а нередко и в открытую говорили, что только от него зависело, чтобы во Франции установился мир; итак, его проклинали, и всех его сообщников вместе с ним, не меньше, чем императора Нерона». Он также бежал из Парижа при возвращении французов в 1436 г. Ему удалось добраться до Руана, где он получил место архиепископа. Но французской метрополии он предпочел епископство Илийское, пожалованное ему Генрихом VI одновременно с щедрым пенсионом, чтобы вознаградить его за понесенные во Франции утраты. Он вел роскошную жизнь в своих поместьях и умер в 1448 г.
Жизнь таких «политизированных» прелатов была малосовместима со строгим соблюдением церковной дисциплины. Редко кто из епископов интересовался духовным руководством собственной епархией, где они чаще всего и не жили, передоверяя заботу о своей пастве викариям. Случай Пьера Кошона — правда, изгнанного из своего епархиального города, как в те же времена произошло и с другими прелатами, — или Людовика де Люксембурга, который никогда не жил в Теруане, не исключение. Епископ Ланский, Гийом де Шампо, в течение пятнадцати лет ни разу не появился в своей епархии, передав свои полномочия епископу... Памье. Зато Луи д'Аркур, епископ Нарбонский и советник Карла VII, почти не покидал Нормандии; что касается Гийома д'Этутвиля, обладавшего многочисленными епархиями во Франции, то он жил по преимуществу в Италии. Началась настоящая «охота за бенефициями»: каждый старался возместить утраченные из-за военного разорения доходы. Этутвиль, архиепископ Руанский, был одновременно с этим епископом Сен-Жан-де-Морьен, Диня и Безье, настоятелем Сент-Уана, Жюмьежа и Мон-Сен-Мишеля.
Схизма и соборный кризис еще больше усугубили положение, поскольку в погоне за одними и теми же бенефициями сталкивались между собой кандидаты, принадлежавшие к различным партиям. А в 1409 г. произошла кровавая драка между священниками в Тулузском соборе по время оглашения буллы Бенедикта XIII, которой он отлучал от церкви сторонников архиепископа Виталия де Кастелланота. В 1434 г. пост епископа Альби оспаривали друг у друга назначенный папой Робер Дофен и Бернар де Казильяк, избранный канониками Альби в соответствии с решением Базельского собора. Бернар вошел в город именем собора в сопровождении армии, вооруженной пушками и бомбардами, и осадил епископский дворец. Тогда Робер Дофен обратился к знаменитому наемнику Родриго де Вильяндрандо, предложив ему за помощь шесть тысяч экю и две крепости. Родриго принял предложение, окружил город, сжег урожай и окрестные деревни, разрушил госпиталь в предместье и заставил альбигойцев сдаться. После чего вошел в Альби, явился в собор и, поднявшись на кафедру, от имени Робера Дофена завладел епархией Альби, а его спутники тем временем располагались в домах горожан, соглашаясь освободить их лишь в обмен на выкуп8. Примерно в то же время из-за обладания епархией Турне столкнулись два кандидата: Жан д'Аркур, назначенный папой, и Жан Шевро, которого поддерживал герцог Бургундский. Для того чтобы заставить противника сдаться, Филипп Добрый велел окружить город и забрал все доходы епархии; в то же время Шевро попытался завладеть своим постом при посредстве магистра теологии по имени Вивьен, который обосновался в церкви; но когда жители Турне узнали об этих маневрах, «они отправились в церковь, где названный Вивьен восседал на епископском кресле, и очень грубо стащили его с этого кресла, содрав с него стихарь и другие одежды. И многие пришли в такую ярость, что хотели его убить». Вивьен спасся лишь благодаря вмешательству членов городского магистрата, которые не нашли другого средства его защитить, кроме как запереть в тюрьме. «И, — говорит Монстреле, — из этой неприятности воспоследовали многие беды, продолжавшиеся четыре или пять лет».
Война между государствами и гражданская воина, разрушавшие все вокруг, еще более усилили созданную Схизмой анархию. Документы, собранные отцом Денифлем и связанные с «разорением церквей Франции» во времена Столетней войны, представляют нам удручающую картину. Повсюду мы видим лишь сожженные или разрушенные церкви, где перестали совершать службу, обветшавшие монастыри, брошенные прежде обитавшими в них монахами. В графстве Керси из тысячи церквей к 1430 г. остались лишь три или четыре сотни действующих храмов. В Суассоне коллегиальная церковь, разграбленная арманьяками после взятия ими города в 1414 г., осталась совершенно заброшенной, женские монастыри в предместьях были разрушены, и монашки побирались, чтобы выжить. В Шарите-сюр-Луар большинство монахов были убиты или изгнаны, риги сожжены. Епископ Люсона принужден был покинуть свой полностью разоренный город и искать убежища в аббатстве Фонтене-ле-Конт. Монастырь Лонпон, принадлежавший парижской епархии, мог содержать лишь четырех монахов, тогда как раньше его доходы обеспечивали   существование   двадцати   пяти   монахам. В ходатайстве, адресованном папе премонтрантами из Сен-Мари де Булонь, содержится любопытное свидетельство того, в каких условиях жили монахи в «зонах военных действий»: они могли лишь с риском для жизни обрабатывать принадлежавшие монастырю поля, поскольку солдаты немедленно замечали их белые одежды. И вот они попросили у папы разрешения «замаскироваться», «поскольку, Ваше Святейшество, если бы они были одеты в другую одежду, например черную, они были бы в меньшей опасности, потому что их не так хорошо видели бы издалека враги и солдаты, когда они шли бы собирать плоды и доходы и заниматься другими монастырскими делами».
Подводя итог беспорядков, разорявших его епархию в течение полувека, епископ Периге пишет в 1442 г.: «Богослужением пренебрегают, церкви осквернены, превращены в крепости или тюрьмы и сделались едва ли не разбойничьими притонами». Наверное, труд отца Денифля рискует оказаться неточным отражением реальности, поскольку в нем приведены лишь те документы, в которых говорится о разорении и упадке церквей. Осторожность предписывает не обобщать подобные свидетельства. Там, где церковная жизнь продолжала течь нормально, этот ее нормальный ход не оставил следа в документах. Но не было областей, которым удалось бы полностью избегнуть бедствий войны, и ордонанс Карла VI, датированный 1408 г. — то есть составленный до крупномасштабных разорении, причиненных наемниками и живодерами, — рисует печальную картину положения церквей в королевстве: здания лежали в руинах или были серьезно повреждены, земельные владения заброшены, проданы или заложены, священные чаши и сосуды сданы в залог или проданы за бесценок. Война положила конец регулярным инспекциям, проводимым контролерами; генеральные капитулы, собиравшие аббатов и приоров крупных конгрегации, перестали собираться периодически, как раньше. «В этих областях почти утрачен монастырский уклад», — сказал в 1418 г. аббат Сен-Мексана.
Дисциплина слабела тем более, что нередко дурной пример подавали сами монахи: «Аббат Дамп», весело просаживавший доходы своего монастыря на то, чтобы устраивать роскошные пиры для своей дамы, несомненно, не был чистой выдумкой автора «Маленького Жана де Сентре»; нередки были случаи, когда аббаты или прелаты жили на широкую ногу, в то время как монастырь приходил в упадок или кафедральный собор готов был вот-вот обвалиться. Настоятельница Нотр-Дам де Руаймон не только забросила и богослужение, и воспитание монашек, но еще и распродавала в свою пользу монастырские реликвии и драгоценности. И стоит ли удивляться тому, что многие представители низшего духовенства вели «дурную жизнь»? В королевских грамотах о помиловании нередко упоминается о духовных лицах, которые добровольно или вынужденно оказывались в разбойничьих шайках, и не только для того, чтобы служить мессы или ухаживать за ранеными: они участвовали в дележе награбленного, и обвинялись они в убийствах, изнасилованиях, поджогах. Другие, оставив монашеский наряд, ходили в таверны и прочие злачные места, подобно тем трем священникам из церкви Блан-Манто, которые во время английской оккупации были арестованы «в переодетом виде, при кинжалах и мечах» после драки в парижском кабаке. Что касается распутного кюре, неизменно присутствовавшего в сатирической литературе Средневековья, то, если верить «Ста новеллам», этот тип стал весьма распространенным: «... Сегодня так много стало священников и кюре, кои сделались до того веселыми и компанейскими людьми, что ни одна проделка, свойственная людям мирским, им не представляется невозможной или трудной...» — это свидетельство могло бы показаться сомнительным, не будь оно подтверждено то и дело повторяющимися обвинениями, выдвинутыми против всех тех, кто «носил одежды Церкви и при этом-содержал подозрительных женщин в своем доме или другом месте». Здравомыслящие люди видели лишь один способ помочь горю и устранить беспорядки, вызванные незаконным сожительством священников с женщинами: отменить обет целомудрия, которым связывали себя духовные лица. «И что хорошего вышло из установления не женить священников, — спрашивает Ален Шартье, — разве что законный брак обернулся прелюбодеянием, а честное сожительство с одной-единствен-ной супругой превратилось в умножение греховного разврата».
Жерсон изобразил яркую картину падения нравов и забвения всякой дисциплины на разных ступенях церковной иерархии. «Чему служит, на что нужна Церкви эта великолепная княжеская пышность, эта ненужная роскошь прелатов, кардиналов, заставляющая их словно бы позабыть о том, что они — люди? И как отвратительно, что у одного из них — две сотни, у другого — три сотни бенефициев. Ведь именно из-за того, не правда ли, богослужение хиреет, церкви нищают, лишившись достойных и ученых людей, и сколько дурных примеров подается верным... Подумайте, разве лучше, чтобы имущество Церкви поглощали лошади, собаки, птицы и излишняя свита нынешнего духовенства, нежели бедняки Христовы?.. Для чего надо каноникам кафедральных соборов, надев шпоры и облачившись в короткие одежды, отказываться от всех одеяний священников и, сменив их на воинские, упражняться в обращении с оружием и дротиками? Ибо епископы также взялись за оружие, отложив книги и стихари; и они бьются на полях сражений подобно мирским правителям... А теперь откройте глаза и взгляните, не уподобились ли кельи монахинь жилищам куртизанок; разве отличаются чем-нибудь священные монастыри каноников от рынков и лавок, разве кафедральные церкви не превратились в вертепы воров и мошенников? Посмотрите, разве под тем предлогом, что они нанимают служанок, некоторые священники не завели обычай содержать незаконных сожительниц? Судите сами, надо ли в церквях иметь такое множество разнообразных картин и росписей и не приводят ли они простых людей к идолопоклонству?»
Намекая на опасность идолопоклонства, которую таили в себе некоторые религиозные обряды, Жерсон подчеркивает одну из наиболее постоянных черт средневековой народной набожности: смешение видимого, материального представления о предметах веры и их сверхъестественной сущности. Это обстоятельство не было свойством одного лишь последнего века Средневековья, и злоупотребления культом реликвий в предшествующие века служат тому доказательством. Наивная и крепкая вера толпы питалась не умственными спекуляциями, но образами.
Эти образы XV столетие множило в скульптурах, живописи, миниатюрах, сообщая им реалистический характер, свойственный всему искусству того времени. Никогда святые не были так близки к человеку, до такой степени, если можно так выразиться, не вмешивались в его повседневную жизнь. В XIII в. скульпторы одевали святых в длинные туники, щедро и торжественно их драпировали, что сообщало им некое сверхчеловеческое величие; век спустя Ренессанс додумается одевать их «в античном вкусе», отодвигая их, таким образом, в мир, менее доступный для фамильярности. В XV в. святые признали моды и манеру поведения тех, кто им поклонялся: Св. Иосиф сделался «подмастерьем столяра», Св. Крипин и Св. Крипиниан кроили кожи в своей лавочке, Св. Иаков ходил в таком же рубище, как и паломники, с какими можно было ежедневно встретиться на больших дорогах, Св. Рох был облачен в одежды зачумленного. На сцене, где представляют мистерии, между пылающей пастью ада и раем, откуда исходило сладкое пение, персонажи Страстей или Золотой легенды почти не отличались одеждой от теснившихся вокруг зрителей. И, вопреки поговорке, советовавшей прибегать за помощью к Богу, а не к святым, именно к ним, более близким, более «земным» обращается богомольный народ. Католическая доктрина видит в них всего лишь посредников между людьми и Господним всемогуществом, но на деле толпа приписывает чудесную силу именно им, их мощам. Ужас перед чумой, которая много раз после великой «Черной чумы» 1348 г. возвращалась во Францию, особенно усилил поклонение Св. Роху, защищавшему от страшной болезни. У Св. Мавра просили излечения от подагры; у Св. Антония — от рожи и прочих кожных болезней. Св. Христофору и Св. Барбе молились об избавлении от внезапной смерти, которая заставляет грешника нераскаявшимся предстать перед Высшим Судией: достаточно взглянуть на статуэтку Св. Христофора, чтобы приобрести уверенность в том, что в этот день тебя не постигнет внезапная смерть.
Пресвятая Дева, которой народ поклонялся так же пылко, как и святым, тоже стала более человечной, более привычной. Она была не только Скорбящей Матерью, склонившейся над телом Сына, но также и нежной молодой женщиной в крестьянском или городском костюме, которая кормила грудью новорожденного младенца и улыбалась его невинности. Миниатюристам нравилось помещать библейские или евангельские сцены в современную обстановку, украшать их всевозможными привычными деталями. Фуке помещает навозную кучу, на которой стенал Иов, у подножия донжона Венсеннского замка. Его Св. Анна живет в маленьком домике, из окошка которого видны вдали колокольни Тура; когда Пресвятая Дева посещает Св. Елизавету после рождения ее сына, Иоанна Крестителя, она оказывается в уютном городском домике, где у кровати с балдахином суетятся кумушки, служанка наливает горячую воду в деревянную бадью, а одна из соседок греет полотенца у камина. Таким образом, вся жизнь Св. Семейства изображается с оттенком домашней нежности, и тогда, когда Дитя-Бог смотрит, как его отец работает за верстаком, и тогда, когда он тянет ручки к чудесному красному яблоку, которое подает ему мать.
Но в этой простоте крылась опасность: до такой степени уменьшая грань, отделявшую божественное от человеческого, дошли до того, что перестали отличать одно от другого, начали смешивать естественное и сверхъестественное. Проблемы непорочного зачатия Пресвятой Девы и ее супружеской жизни даже у теологов вызывали споры, в которых причудливым образом теология соединялась с эмбриологией. Доходило до того, что показывали статуи Пресвятой Девы, у которых живот открывался, чтобы можно было увидеть Троицу.
При таком постоянном контакте с повседневностью вера, возможно, рисковала поистереться, увязнуть в реалиях материальной жизни, если бы она иногда не получала встряску проявлений, оживлявших народный пыл. К их числу можно отнести большие процессии, которые в дни опасности собирали весь город, и население в течение многих дней, а иногда и недель, шло по улицам вслед за мощами и знаменами под пение гимнов и псалмов, и колокола всех церквей непрерывно звонили. И к их числу следует главным образом отнести увещевания проповедников, которые, переходя из города в город, проповедовали на перекрестках дорог и на городских площадях, на кладбищах, потрясая толпу своим ярким красноречием, возбуждая ее восторг, ненависть и раскаяние, провоцируя обращения, массовые избиения, а иногда и восстания. Св. Винцент Феррьер, прибывший из Испании к авиньонскому двору в качестве исповедника Бенедикта XIII, отказался от своей должности и начал проповедовать в Провансе. Он ходил из города в город, ведя за собой толпу кающихся грешников, которые цеплялись за него. Его аскетическая внешность, выразительная мимика, сопровождавшая его слова, — он говорил на валенсианском диалекте, более или менее понятном провансальцам, — покоряли толпу, которая аплодировала анафемам, произнесенным им против дурных священников, содрогалась и утопала в слезах, когда он рисовал перед ней страшное зрелище смерти и ада,  ожидающего нераскаявшихся грешников. Он занимался также тем, что примирял врагов, «чтобы исчезли злоба и недоброжелательство». В Лионе, в Пре-д-Эне, он проповедовал шестнадцать дней подряд, и пришлось снести ограду, чтобы впустить толпу, жаждущую его услышать. Он пойдет дальше, а его ученики вернутся в город, чтобы продолжать его дело обращения и примирения.
«Дневник Парижского горожанина» сохранил для нас память о проповедях, которых произносил на кладбище Невинноубиенных младенцев в 1429 г. брат Ришар, «человек весьма осмотрительный, искусный в речах, сеятель доброго учения ради наставления ближнего». «Он начал свою проповедь примерно в пять часов утра и закончил между десятью и одиннадцатью часами, и его проповедь без перерыва слушали пять или шесть тысяч человек, и когда он проповедовал, то стоял на высоком помосте, повернувшись спиной к оссуарию, рядом с "Пляской Смерти"». Брат Ришар умело выбрал декорации, и его апокалиптические описания должны были с особенной силой прозвучать на этом кладбище, где сложенные в оссуариях черепа и кости подчеркивали значение «Пляски Смерти», изображенной на стене. В день Св. Марка брат Ришар отправился проповедовать в Булонь-ла-Птит, и «после этой проповеди парижане настолько растрогались и прониклись благочестием, что менее чем через три или четыре часа можно было увидеть сотню горящих костров, на которых люди жгли шахматные доски, карты, шары, кости и всякие предметы, с помощью которых можно было предаваться азартным играм... И в самом деле десять проповедей, которые он произнес в Париже, и одна в Булони, наставили на путь истинный больше народа, чем слова всех проповедников, которые за сто лет проповедовали в Париже». Но власти, обеспокоенные неумеренным успехом проповедей брата Ришара (который предсказывал скорое пришествие Антихриста) и возможными последствиями его пламенных речей, через десять дней потребовали, чтобы он покинул город. Прощание с ним превратилось в апофеоз: он объявил, что будет проповедовать на том самом месте, где принял муки Св. Дионисий: «Туда отправилось более шести тысяч парижан, и большинство вышло в субботу с вечера огромными толпами, стремясь занять с утра в воскресенье лучшие места, и они спали в полях в старых лачугах или кто как мог устроиться». Но эта последняя проповедь была запрещена. И тогда брат Ришар, покинув Париж, отправился в Труа к арманьякам, и это «предательство» уничтожило весь великолепный эффект его проповедей. «И как только парижане узнали, что он таким образом переметнулся... они прокляли его именем Бога и всех святых, и что хуже всего, шахматы, и шары, и кости, словом, все игры, которые он запретил, возобновились, несмотря на его речи...».
Подобно брату Ришару брат Тома, который одновременно с ним проповедовал на севере Франции, выступал против чрезмерной роскоши и удовольствий и склонял к принесению в жертву модных уборов и нарядов. Его воздействие на толпу было поистине волшебным: «Куда бы он ни отправился, — пишет Монстреле, — как в добрых городах, так и везде, знатные люди, духовенство, горожане и вообще все люди оказывали ему почести и уважение, какие оказывали бы апостолу Господа нашего Иисуса Христа, спустись он с небес на землю... И, поскольку он был столь совершенен и вселял такую надежду, многие почтенные люди, узнав, что он был человеком благоразумным и жизнь вел праведную, принимались ему служить, куда бы он ни пошел, и многие ради этого оставляли отца и мать, жен, детей и всех близких друзей». Но, отправившись в 1432 г. в Рим, брат Тома отказался предстать перед папой, чтобы оправдать перед ним свое учение, был объявлен еретиком и сожжен заживо.
Возбудимость, о которой говорила реакция толпы, принимавшейся рыдать, стоило только проповеднику упомянуть о страданиях Христа, была одной из основных отличительных черт религиозного чувства того времени. Эмиль Маль сумел на одной прекрасной странице показать контраст между религией XIII и религией XV в.: «Нами овладевает соблазн спросить, неужели художники и в самом деле вдохновлялись одной и той же религией? В XIII в. в искусстве отражаются все светлые стороны христианства: доброта, кротость, любовь. Искусство очень редко соглашается изображать скорбь и смерть, или если берется за это, то лишь для того, чтобы облечь несравненной поэзией... Даже Страсти Христовы не возбуждают никаких мучительных переживаний... В XV в. этот отблеск небес давно угас: большая часть произведений, оставшихся от той эпохи, оказываются мрачными и трагическими, искусство являет нам лишь образ скорби и смерти. Иисус больше не учит, он страдает, или, вернее, он словно предлагает нам как высшее учение свои раны и свою кровь».
Главной темой религиозных размышлений и в самом деле стали Страсти Христовы, которые рассматривались не с точки зрения догмы, как свершение Искупления, но как подробное перечисление страданий истязаемого Христа. Мы видим здесь словно бы противопоставление тому очеловечиванию Христа, которое отражали нежные и прелестные сцены детства. Перед нами снова Христос-человек, но испытывающий все муки, выпадающие на долю терпящего пытки, какие изображают в сценах Страстей. Не только театр снова и снова представлял эту историю, придавая ей порой прямо-таки устрашающий реализм, но проповедники, теологи и мистики пристально изучали каждую из ран Христа. В книге с цветными или резными картинами, которую художники создавали для просвещения простых душ, множатся изображения Христа, привязанного к кресту; появляются новые объекты поклонения — орудия пытки, копье, молот, губка; почитают Пять Ран, Бесценную Кровь. К Страстям Сына прибавились Страсти Матери с культом Семи Скорбей. Пьета, изображение скорбящей Богоматери, склонившейся над телом сына, — пластическое творение той эпохи, так же как и трагические «положения во гроб».
Если смерть-искупление принимает столь трагический оттенок, то чем же становится смерть человека, отягощенного грехом? Точно так же, как физический ужас Страстей словно бы заставляет отступить на второй план догму Искупления, то идея смерти, похоже, лишается утешительного значения, которое придало ей христианство. Она меньше связана с воскрешением тел, чем с их тлением после мук агонии. Вместо того чтобы отстранять пугающие образы, вызванные этой мыслью, авторам будто бы доставляет болезненное удовольствие их умножать.
Заставит смерть дрожать, бледнеть, 
Суставы — ныть, нос — заостряться, 
Раздуться — горло, плоть — неметь, 
Сосуды — опухать и рваться.
Погребальное искусство, представляющее собой наиболее характерный аспект монументальной скульптуры, отражает эту эволюцию. План могилы с распростертым на камне «gisant» (надгробный памятник в виде лежащей фигуры) не был чем-то новым, но в изображение усопшего были внесены значительные изменения. До начала XV в. умерший изображался таким, каким он был в расцвете лет и каким должен был стать в час воскрешения. Его образ на самой его могиле подтверждал уверенность в вечной жизни. Именно эту концепцию утверждает грандиозная гробница Филиппа Храброго, умершего в 1404 г. Но совсем иная концепция прослеживается в серии надгробных памятников, датируемых первой половиной XV в. Утверждение вечности сменяется изображением распада бренных останков: на могильном камне лежит мертвое тело, а иногда и менее чем тело. Доводя реализм до чудовищной утонченности, скульптор хочет показать, чем станут человеческие останки после смерти, когда разложение и черви превратят, их в то, «для чего ни на одном языке нет названия», по словам Боссюэ, — как, например, надгробное изображение на могиле кардинала Лагранжа, умершего в Авиньоне в 1402 г., устрашающий образ, смысл которого поясняет высеченная над ним надпись: «Несчастный, чем можешь ты гордиться? Ты — лишь прах, и вскоре., подобно мне, станешь зловонным трупом, изъеденным червями».
Это утверждение равенства перед смертью мы находим в надписи на гробнице, которую любящий роскошь принц Иоанн Беррийский, меценат и эпикуреец, приготовил для себя в Бурже: «Хочешь знать, что такое знатное рождение, что такое богатство, слава? Взгляни: всего мгновение назад все это у меня было, а теперь у меня больше ничего нет».
Целый ряд пластических и литературных произведений иллюстрирует две эти темы: ужас смерти и равенство перед смертью. Обе они вдохновляют создание «Danse macabre» (Пляски смерти), написанной в 1424 г. на Кладбище Невинноубиенных младенцев в Париже. Тридцать персонажей, обозначающих все человеческие сословия — папа, император, король, прелат, монах, крестьянин, рыцарь, — увлекают за собой в круг гримасничающие скелеты, у которых на костях еще держатся кое-где клочки плоти. Каждый из этих утративших плоть трупов являет собой образ того, чем вскоре станет каждый из схваченных ими живых, когда ни митра, ни корона, ни слава, ни богатство уже не будут отличать их от других человеческих существ, обреченных, подобно ему, на окончательный распад.
«Пляска смерти» на кладбище Невинноубиенных младенцев — первая по времени из тех, что нам известны, — стала прообразом для многочисленных подражаний во Франции и за ее пределами. Как не увидеть в этой неотвязной мысли о смерти отражения эпохи? Смерть играет главную роль в драме, которую обрамляет пламенеющая декорация Франции начала XV в.; она всегда рядом; грозная и вместе с тем привычная, она примешивается к трудам и радостям повседневной жизни, словно все на том же кладбище Невинноубиенных младенцев, где пустые глазницы сложенных в костницах черепов смотрят на зевак, торговцев, любовников, которые своим движением и шумом наполняют холмистую равнину кладбища.
В декорациях мистерий действие развертывается между адом и раем; в театре жизни демон также оспаривает у Бога и его святых человеческие существа. Именно в первой половине XV в. вера в демонов и колдовство особенно сильна. Должно быть, факты колдовства или магии нельзя отнести к повседневным аспектам существования. Несчастные, искупаюшие в пламени воображаемые преступления, в которых они признались, явно представляют собой случаи патологические. Но частота процессов, совпадение признаний, вырванных у обвиняемых, множество сочинений, в которых говорилось о колдовстве, показывают, что мысль о Нечистом и его ухищрениях не оставляла в покое умы людей того времени.
Примечательная вещь: верование в действенность колдовства распространено не только среди простонародья, мы встречаемся с ним и у наиболее просвещенных людей. Французский двор начала XV в. с увлечением предавался занятиям магией: для того чтобы попытаться исцелить несчастного короля Карла VI, обращались не только к наиболее известным врачам, но приглашали и тех, кто уверял, будто может вернуть ему разум посредством магических обрядов, а если попытка не удавалась, неудачника сжигали заживо. Брат короля, Людовик Орлеанский, который от безудержного разврата переходил к экзальтации веры, был адептом оккультных наук; он окружил себя некромантами и собирал книги по магии. Жану Пти нетрудно было в своей «Защитной речи» сосредоточить наиболее впечатляющие обвинения против него, представить его вызывающим чертей или готовящим из костей повешенного, похищенного под покровом ночи с монфоконской виселицы, волшебный порошок, который он затем хранил в мешочке на груди под рубашкой. Порча, наведенная на восковую фигурку, обладающую внешним сходством с врагом, которого желали погубить, или окрещенную его именем, была обычным делом как при дворе, так и в народе.
Во всех классах общества распространена также была вера в магические свойства мандрагоры (корня растения, родственного белладонне), которая считалась наилучшим средством «для того, чтобы снискать благосклонность дам» и гарантировала ее обладателю, что он никогда не впадет в нищету. Брат Ришар уговаривал парижан отделаться от подобных талисманов, которые «многие глупые люди, — пишет Парижский горожанин, — хранили в надежном месте, и так велика была их вера в эту гадость, что они и в самом деле нисколько не сомневались в том, что, если только у них она есть и при условии, что они будут содержать ее в чистоте, завернув в дорогие шелка или тонкий лен, они никогда в жизни не узнают бедности». И мы даже встречаем в описях княжеского имущества упоминания о дорогих футлярах и ларцах, в которых они хранились. Судьи Жанны д'Арк старались вырвать у нее признание в том, что она владела мандрагорой; она отвечала, что на лугу возле ее деревни это росло, но что она не верит в волшебные свойства растения.
Позиция Церкви не только не способствовала разрушению веры в колдунов, но, напротив, ее усиливала. В XIII в. церковные авторы с величайшим скептицизмом относились к представлениям о шабашах, о ночных полетах на метле. Двести лет спустя все изменилось. Если некоторые в предполагаемых действиях демона видели лишь признак физического или душевного расстройства или пытались дать им рациональное истолкование, то такая позиция была исключительной, а иногда и воспринималась как указание на сообщничество. Гийом Эделин, доктор теологии и профессор Парижского Университета, сказавший в своей проповеди, что шабаш ведьм существует лишь в воображении доверчивых людей, предстал перед судом инквизиции и под пыткой признал, что сам был колдуном и, делая такое заявление, повиновался дьяволу. Этот отказ от своих слов позволил ему спастись от костра, но он был приговорен к пожизненному заточению.
Как можно было усомниться в реальности существования демона, когда столько обвиняемых признавались, что заключили с ним сделку и почти в одних и тех же выражениях описывали его внешность или его уловки? Сходство объясняется тем, что допросы велись одним и тем же способом в полном соответствии с методом, применяемым инквизиторами к еретикам: чередуя угрозы и пытки с обещаниями помилования, они диктовали или, по крайней мере, подсказывали обвиняемым ответы. Дьявол, как правило, представал в виде животного черного цвета — кота, пса, петуха. И все же иногда для того, чтобы вернее ввести в искушение, он принимал облик красивого молодого человека. Тот, кто обращался к нему за помощью, для начала отрекался от Бога, наступив на распятие или на начерченный на земле крест, затем целовал его ноги, губы, зад. Шабаш, который иногда называли «синагогой», объединял вокруг демона колдунов и ведьм, прибывавших верхом на черных конях, фантастических животных или палках. Там занимались изготовлением ядовитых порошков из змеиной желчи, слюны жаб, пауков, волшебных трав и крови маленьких зарезанных детей. Ведьмы вступали с дьяволом в плотскую связь; колдуны занимались содомией.
Жиль де Рэ, который, подобно Людовику Орлеанскому, чередовал показное благочестие с содомией и колдовством, признал, что он множество раз призывал демона вместе со своими наставниками в оккультных науках (в частности, с итальянцем по имени Франциско Прелати), но «не видел и не приметил никаких чертей и не смог с ними говорить, чем был немало раздражен и недоволен». Тогда он сделал новую попытку, велев передать дьяволу через посредство одного из приближенных к нему некромантов, что он готов отдать все, что тот потребует, «кроме своей души и своей жизни», лишь бы получить взамен знания, богатство и власть. Через того же посредника дьявол ему ответил, что «среди прочего он требует, чтобы вышеупомянутый Жиль дал ему кое-какие части тела нескольких детей, и Жиль позже дал названному Франциско Прелати кисть руки, сердце и глаза ребенка, чтобы поднести их дьяволу от имени вышепоименованного обвиняемого Жиля. После чего он собственноручно написал долговую расписку и подписал ее своею кровью, но тщетно дожидался, чтобы дьявол явился скрепить сделку».
Подобные признания пытка или хитрость помогли вырвать у несчастных жителей Арраса, обвиненных в «вальденстве» (этот термин приобрел общее значение колдовства). Все, с незначительными вариациями, признали одни и те же демонические действия: они изготавливали волшебную мазь из жаб, вскормленных освященными облатками, а затем сожженных, чтобы смешать их пепел с порошком из костей повешенных и кровью зарезанных детей; этой мазью обвиняемые натирали себе руки, ноги и палочку, на которую садились верхом, и она по воздуху доставляла их к месту шабаша. Там дьявол ждал своих приверженцев, приняв обличье козла, пса или человека; каждый из прибывших опускался перед ним на колени с восковой свечой в руке и целовал его в зад; затем он попирал крест, плевал на него, после чего происходили скотское совокупление и содомский грех. Когда обвиняемым во дворе епископского дворца в Аррасе прочли их показания и спросили, так ли все было в действительности, все ответили «да». Тогда им прочли смертный приговор, и все немедленно отреклись от своих слов, обвиняя адвокатов в том, что те их обманули, пообещав сохранить жизнь. Тем не менее все обвиняемые были казнены, и лишь тридцать лет спустя приговор был пересмотрен.
Эта навязчивая мысль о демоне, которая зажгла столько костров, — в том числе и тот самый, на котором горела Жанна д'Арк, — представляется нам признаком неуравновешенности эпохи. Но она не оставит человечество и за искусственным пределом, который история поставила Средневековью, как показывает в самом расцвете Ренессанса «Демонология» одного из самых ясных умов того времени: Жана Бодена.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. «СКОРБНАЯ ПЛЯСКА»

ГЛАВА I. ВОЙНА И ПРИКЛЮЧЕНИЯ

I. ВОЕННАЯ ЖИЗНЬ
Армии. Численный состав, организация и Вооружение. Тактика. Война и дух рыцарства. «Юноша» и повседневная жизнь солдата.Выгоды войны: добыча и выкуп, военнопленные
«Веселая штука война, — сказано в "Юноше", — видишь и слышишь много славных вещей и многому хорошему научишься. Когда сражаешься ради доброго дела, поступаешь по справедливости и отстаиваешь право. И поверь, что Господь любит тех, кто подставляет оружию свое тело, желая воевать и образумливать нечестивых... Если знаешь, что дерешься за правое дело, а рядом сражается родная кровь, не удержаться от слез. Сердце переполняет сладостное чувство верности и жалости, когда видишь, как твой друг храбро подставляет свое тело оружию, дабы свершилась и исполнилась воля Создателя нашего... И оттого испытываешь такое наслаждение, что ни один человек, подобного не изведавший, не сможет никакими, словами его описать...»
В ответ на восторженные слова, сказанные о войне одним, из живших ею, раздавались стоны и проклятия тех, кого она истребляла и кто взывал к небесам об отмщении. Но, возвеличиваемая или проклинаемая, война оставалась не более чем фоном, на котором вырисовывались события того времени. Поколение за поколением жили в обстановке войны и ничего другого не знали. Она была не только и не просто крупным конфликтом, который история окрестила «Столетней войной»: внутри бесконечной борьбы, столкнувшей между собой две великие западные монархии, разместилось если можно так сказать, множество мелких войн, не менее жестоких и разрушительных, чем большая И даже перемирия, на время которых эта вечная война затихала, нисколько не умаляли, но, наоборот, нередко усугубляли ее тяготы, превращая солдата в разбойника, а военный поход — в опустошительный грабительский набег.
И все же число людей, для кого война стала ремеслом, было очень невелико. Конечно, цифры, приводимые авторами хроник того времени, производят сильное впечатление: в их текстах часто встречаются упоминания о пятидесяти, шестидесяти, сотне тысяч человек... Но на подобные оценки полагаться нельзя, равно как и на свидетельства, искаженные страхом, который внушало любое «войско». Существование армий, насчитывающих больше нескольких тысяч человек, немыслимо в эпоху, когда в наиболее крупных городах едва насчитывалось по десять или пятнадцать тысяч жителей, а медлительность и незначительная вместимость транспортных средств были непреодолимым препятствием для содержания больших людских масс. Многочисленной армии, даже существующей за счет оккупированной страны, очень быстро начинал угрожать голод, если только она не поправляла свои дела, заняв город с большим запасом продовольствия. Тактика Карла V состояла в том, чтобы изматывать вражеские войска в чистом поле, избегая завязывать сражения и заботясь о том, чтобы прочно удерживать за собой как крепости, так и просто хорошо укрепленные города. И эта тактика едва не привела к катастрофическому концу поход Черного Принца, который, выступив с побережья Ла-Манша, только с большим трудом, даже не вступая в бой, сумел добраться до Бордо, столицы английской Гиени. 
Наиболее верные данные, видимо, можно получить из отчетов, касающихся выплаты жалованья и содержания войск. Из них мы узнаем, например, что на первой стадии Столетней войны общая численность войск, собранных королем Франции, ни разу не превысила двадцати пяти тысяч человек, распределенных между различными отрядами и гарнизонами. Заметим, что численность английской армии, вступившей во Францию, должно быть, не достигала и половины этого числа. В весьма значительном английском наступлении 1417 г. задействовали максимум — по цифрам, названным в Muster roll (списки личного состава), — тысяча восемьсот тяжеловооруженных всадников и шестьсот лучников, к которым следует, правда, прибавить пополнение всяким иным, весьма различным контингентом, так что общая численность, возможно, и достигала десяти тысяч человек.
Правда, финансовые отчеты говорят лишь о численности войск, которым выплачивал жалованье король, и, следовательно, желая самостоятельно составить перечень, надо включить в него и «отряды», набранные капитанами и находившие средства к существованию на самой войне. Однако порядок приведенных выше чисел от этого практически не изменится: в таких отрядах очень редко насчитывалось даже по несколько сот человек. Так, в 1428 г. в войске, которым командовал Жан де Бюэй (Юноша), имелись в наличии... всего-навсего двадцать один тяжеловооруженный всадник (в их число входили и оруженосцы) плюс столько же пеших лучников. Да и несколькими годами позже, когда на вершине своей военной карьеры Жан де Бюэй командовал исключительным для тех времен по численности отрядом, там было всего сто восемь «копий» (примерно триста всадников) и триста лучников.
Таким образом, можно смело утверждать, что даже в крупнейших битвах этой войны участвовали весьма немногочисленные войска. Тщательное изучение полей боя позволяет определить, с относительно слабой погрешностью, численность стоявших на них войск. Так хотя Монстреле пишет, что две армии, встретившиеся в 1415 г. под Азенкуром, насчитывали около ста пятидесяти тысяч человек, на деле с каждой стороны сражалось не более шести тысяч воинов. В решающем бою при Кастильоне, после которого Гиень попала во власть короля Франции, в каждом из войск было от шести до семи тысяч солдат.
Еще более удивительной представляется нам численность гарнизонов, в задачу которых входила защита наиболее стратегически важных городов и крепостей. Так, до прихода подкрепления, приведенного Жанной д'Арк, в Орлеане насчитывалось приблизительно семьсот тяжеловооруженных всадников, которые в течение семи месяцев доблестно отражали все атаки англичан и даже сумели произвести несколько вылазок (правда, и в осаждавшей армии состояло на довольствии, самое большее, три с половиной тысячи солдат). И ведь здесь речь идет об исключительном эпизоде, потребовавшем и от той и от другой стороны весьма серьезных воинских усилий. В сравнении с этими цифрами, численность обычного гарнизона выглядит особенно жалко: в 1436 г. Руан, оплот английского господства во Франции, охраняли два (!) тяжеловооруженных всадника, двенадцать пехотинцев и тридцать восемь лучников. В Кане, другой англо-нормандской столице, было три конных солдата в полном вооружении, двадцать семь пеших и девяносто лучников... Нечего и удивляться, если менее значительные крепости было поручено охранять пяти или шести воинам в полном вооружении или десятку лучников, и легко объяснить себе, каким образом кучке осаждавших иногда удавалось «застать врасплох» и взять крепость, казавшуюся неприступной: ее гарнизон никак не мог одновременно защищать все укрепления со всех сторон.
Подобные цифры настраивают на не слишком серьезный лад, и потому так трудно сопоставить эти сведения с рассказами о том ужасе, который мог сеять вокруг себя даже небольшой отряд «наемников». Но объясняется-то все просто: мы видим картину в искаженной перспективе, с поправкой на развитие военного искусства в течение трех столетий, между тем как, по вполне справедливому замечанию, «с точки зрения произведенго эффекта и в сравнении с армией в целом, один-едиственный тяжеловооруженный всадник и три лучника соответствовали тому, что сегодня представляет собой взвод кавалерии или пехоты под командованием офицера, то есть от шестнадцати до двадцати конных, от двадцати пяти до пятидесяти пеших. Если в документе тех времен мы читаем об осаде города, то можем быть уверены: шестидесяти бойцов было вполне достаточно на таком же отрезке стены, на каком сегодня потребовалось бы от пятисот до восьмисот человек. «Отдельный. человек еще более утратил свою относительную ценность, чем су или денье». Эволюция армии в последнее время придает еще большую силу этим разумным замечаниям, датируемым концом прошлого века. 
Тесно связанная со всеми аспектами жизни рассматриваемой эпохи военная каста тем не менее составляет в обществе времен Жанны д'Арк особую группу, которой восхищаются, но одновременно боятся и ненавидят. Идея «вооруженной нации» совершенно чужда духу исторического периода, которому посвящена эта работа (что, заметим, совершенно не исключает наличия у французов и той эпохи национального чувства, проявлявшегося иногда весьма живо). Когда человек брал в руки оружие, воениая служба могла рассматриваться либо в качестве его призвания, либо как его ремесло. И если призвание было уделом знати, самим принципом ее существования, то ремесло составляло удел наемника, который вступал в отряд на время одного или нескольких походов. Впрочем, граница между тем и другим оставалась расплывчатой: ведь пусть даже дворянин обязан был, выполняя свой долг «военной службы вассала у сюзерена», откликнуться на зов сеньора, когда тот требовал от него взяться за оружие, основным фактором вербовки в армию была все-таки материальная выгода. Как правило, отнюдь не само королевство непосредственно набирало войска, в которых нуждалось: накануне военной кампании государь обращался к своим вассалам и брал на содержание отряды, сформированные капитанами, которым он _ весьма нерегулярно — выплачивал предназначенное солдатам жалованье.
Внутри таких отрядов бок о бок сражались люди высокого и низкого происхождения, и, параллельно с уже существовавшим представлением о том, что военное искусство — удел знати, постепенно появляется и другое, прямо ему противоположное: оружие облагораживает того, кто берет его в руки, кем бы он ни был по рождению. Именно это Юноша внушает своим товарищам по оружию: «Тот, кто неблагороден по рождению, становится благородным, занявшись военным ремеслом, которое благородно само по себе, И говорю вам, благородство ратных доспехов таково, что человек со шлемом на голове уже благороден и достоин сразиться с самим королем. Оружие облагораживает человека, кем бы он ни был...».
Отсутствие общей для всего королевства военной организации проявлялось в предельном разнообразии относящихся к ратному делу деталей. Например, понятие «мундира», связанное с современной армией, в средневековой армии полностью отсутствовало. И все же, под давлением обстоятельств и под влиянием эволюции военного искусства, выработалось определенное число принципов, касавшихся как тактической организации армии, так и ее вооружения и стратегии ведения войн.
Пусть у отрядов и не было постоянной численности (количество солдат могло колебаться от нескольких десятков до нескольких сотен), зато мы постоянно встречаемся с одним и тем же основным элементом: «копьем», представлявшим собой элементарную боевую единицу. Каждое «копье» включало в себя тяжеловооруженного всадника (gens d'armes), при котором были один или несколько «оруженосцев», также конных, но в более легких доспехах. Именно из таких групп формировалась тяжелая кавалерия, основной и решающий фактор боя в чистом поле. Кроме того, в состав каждого отряда входили пехотинцы, вооруженные луками и арбалетами, но не существовало никакого определенного соотношения между их числом и числом всадников. Надо еще сказать, что довольно часто пехотинцы выступали пешими лишь из-за бедности, не имея средств на покупку коня и снаряжения, и только счастливый исход схватки мог изменить их положение: у врага обычно удавалось захватить трофеи — лошадей.
Опыт военных действий привел также к определенному единообразию боевого снаряжения, предназначенного как для нападения, так и для защиты. Пятнадцатый век стал периодом, когда применение доспехов, которые приблизительно к 1380 г. вытеснили кольчугу прежних времен, достигло апогея. Боевые доспехи отличались от турнирных лишь меньшей роскошью, хотя встречались порой рыцари, которые на поле боя выезжали в том же великолепном снаряжении, что и на арену. Цилиндрический шлем исчез, или, вернее, изменил форму, став коническим и скошенным, чтобы по нему скользил меч. Подвижное забрало, которое в минуты отдыха поднималось, в час битвы прикрывало лицо, и его заостренная форма придавала всаднику удивительное сходство с хищной птицей. Щит, с усовершенствованием доспехов сделавшийся ненужным, теперь использовался лишь во время турниров. Что касается наступательного оружия, под ним, как и в прежние времена, подразумевались длинное копье и меч, к которым иногда прибавлялись палица и боевой цеп, предназначавшиеся для того, чтобы взбивать железную броню поверженного наземь противника.
Непомерный вес всего этого снаряжения (для того чтобы подсадить воина на коня — животное тоже заковывали в металлические пластины, которые прикрывали ему грудь и голову, — иногда использовали горизонтальный ворот) отдавал выбитого из седла всадника в полное распоряжение врага. Сойдя же с коня добровольно, человек в доспехах рисковал оказаться прикованным собственным весом к земле или же, если перед тем прошел дождь, увязнуть в грязи. Кроме всего прочего, мода на длинноносые башмаки не обошла стороной и военное облачение, и «solerets» — наножные латы, прикрывающие стопу, остроконечные металлические латные башмаки, — практически лишали рыцаря, стоило ему спешиться, способности передвигаться.
Снаряжение оруженосцев и пехотинцев было более разнообразным. «Бригандина» (от которой происходит слово «brigand» — разбойник — применительно к наемникам) представляла собой стеганый пурпуэн, изнутри укрепленный стальными пластинами и усиленный металлическими накладками на плечах — «spalieres» — и на локтях. Иногда бригандину заменяли «jaque», толстая стеганая кожаная куртка, или «heaubergeon», защищавшая грудь кольчуга, поверх которой надевали одежду из ткани. Голову прикрывал «bassinet» (бацинет) — металлический шишак.
В то время как для англичан основным оружием пехотинца оставался лук, обеспечивавший немалую скорость стрельбы: десяток стрел в минуту, — так что, по словам летописцев, небо иной раз «темнело» от града стрел, — у французских войск нередко вооружение состояло в основном из арбалетов. А арбалет действовал медленно — всего два выстрела в минуту, — поскольку здесь тетиву приходилось натягивать при помощи механизма, который перед самым выстрелом снимали. Но зато арбалет вернее пробивал доспехи, и его «carreaux» (болты) или «viretons» (вращающиеся в полете арбалетные стрелы с оперением), то есть короткие стрелы с коническим острием, были грозными снарядами. Лучники и арбалетчики нередко носили при себе заостренные колья, которые, если их всаживали в землю перед строем, превращались в опасное для вражеской кавалерии препятствие, потому что кони натыкались на эту «ограду». Кроме того, вооружение пехотинца могло включать в себя различные виды оружия: «bees de faucon», «voulges» (глефы) и «guisarmes» (гизармы), широкие изогнутые лезвия, насаженные на длинное древко, или копья с изогнутыми наконечниками; «misericordes» (кинжалы милосердия) — короткие кинжалы, которые втыкали в щели, имевшиеся в броне сброшенного наземь всадника. Наконец к перечню вооружения следует прибавить различные боеприпасы, предназначенные для осадных операций, которые всякий хорошо организованный отряд возил с собой. Капитаны следили за тем, чтобы снаряжение их людей было полным и в хорошем состоянии: во время «montres» (смотров, парадов) каждый должен был поклясться, что его доспехи и оружие принадлежат ему, а не позаимствованы ради этого случая; те же, чье снаряжение оказывалось, на взгляд командира, недостаточным, давали клятву привести его в порядок.
Именно во время войны, как мы уже видели, наиболее ярко проявлялся постоянный конфликт между требованиями реальности и стремлениями рыцарского духа, конфликт, который приводил иногда к тому, что ради красоты жеста приходилось жертвовать наиболее существенными интересами враждующих партий. Но некоторые военачальники оказывались не слишком склонны совершать личные «подвиги». Так, Юноша отклонил предложение герцога Бедфорда, желавшего устроить бой между двенадцатью французами и двенадцатью англичанами. Тем не менее он согласился подчиниться достаточно распространенному у английских «полководцев» рыцарскому обычаю: пригласить за свой стол перед началом боя капитана вражеской армии, чтобы тем самым выразить ему свое уважение. Жан де Бюэй — автор «Юноши» — приводит в своем рассказе реальный эпизод из собственной военной биографии: встреча в Алансоне с прославленным Фастольфом, выразившим желание познакомиться с еще молодым, но уже покрывшим себя славой противником. Тальбот, лучший из английских капитанов, также прибегал к этой форме куртуазности: узнав, что Родриго де Вильяндрандо разоряет окрестности Бордо, он послал ему вызов, пригласив его перед тем вместе пообедать. Накануне битвы, ставшей для него последней, он послал к графу Клермонскому двух английских герольдов, поскольку «узнал, что сеньор де Клермон стоит в поле и жаждет встречи с ним, дабы его угостить, а потому поручает осведомиться, где бы его можно было найти». Жан де Клермон ответил в том же стиле, сообщив, что «для того чтобы отбить у вежливого наглеца охоту его видеть, он обещает ему ждать поименованного сеньора Тальбота, вполне готового и снаряженного для встречи, намереваясь поиграть с ним в "tirepoil" и все прочие игры, где каждый мог бы наилучшим образом угостить другого».
Куртуазность куртуазностью, но мы снова сталкиваемся с самой грубой действительностью, когда речь заходит о злоключении, постигшем в 1434 г. сеньора д'Оффремона, который защищал на службе у герцога Бургундского замок Клермон в Бовези. Ла Гир и его спутники, состоявшие на службе у Карла VII, проезжали мимо замка, и бургундский капитан решил, что для него дело чести — хорошо их принять. «Желая им угодить и оказать гостеприимство, — рассказывает Монстреле, — он велел открыть вино, вынести его через потайной ход башни и пригласить их выпить, и тут им навстречу вышел сеньор д'Оффремон, и с ним было всего трое или четверо его людей, и они начали говорить с Ла Гиром и с другими, любезно их принимая... Но, разговаривая с сеньором д'Оффремоном, Ла Гир быстро его схватил и тотчас заставил сдать названный замок, и при этом заковал его в цепи и бросил в яму. И сеньора д'Оффремона держали месяц в темнице, обходясь с ним крайне жестоко, так что все тело у него покрылось блохами и паразитами, и наконец он заплатил за себя выкуп в четырнадцать тысяч золотых экю и еще дал коня и двадцать бочек вина».
Приготовления к большой битве по всем правилам давали возможность великолепной мизансцены в рыцарском духе. Именно соблюдение определенных правил служило критерием для иерархической классификации боя и отличало его от простой встречи или стычки:
«И это назвали встречей в Монс-ан-Виме, — говорит Монстреле. — И не объявили битвой, поскольку стороны встретились друг с другом случайно, и не были развернуты никакие знамена». В самом деле, знаменам придавалось величайшее значение, каждый капитан стремился развернуть свое; то же самое относится и к служившим под его началом сеньорам. Не было никаких законов, которые определяли бы выбор изображенных на знаменах эмблем; предпочитались яркие контрастные цвета, и миниатюристы охотно изображали великолепное зрелище, которое представляли собой выстроившиеся в боевом порядке войска: ослепительно сверкающие доспехи, яркие пурпуэны, а над всем этим высоко-высоко пестрый лес знамен. Знамя было не только украшением, но также и признаком единения: «Оно — словно факел, зажженный в зале и всех озаряющий, — говорит оруженосец Диас да Гамес, — и, если этот факел случайно погаснет, все останутся в темноте и не будут знать, не побеждены ли они». Исчезновение знамени капитана нередко означало, что весь его отряд обращен в беспорядочное бегство; потому очень большое значение придавалось выбору знаменосца, который должен был нести и защищать эмблему своего военачальника. 
Сражение при Азенкуре представляет собой типичный пример крупной «рыцарской» битвы: никакой стратегии, ни малейшей попытки захватить противника врасплох, напав на него неожиданно. Две армии расположились лагерем на поле, которому предстояло сделаться полем боя, достаточно близко одна от другой, чтобы в каждом из лагерей слышали все, что происходит у противника. Английские лучники воспользовались передышкой накануне сражения для того, чтобы вбить в землю острые колья, которые должны были защитить их от натиска кавалерии; что же касается французов, «несмотря на то что музыкальных инструментов, чтобы развеселиться, у них было мало», они весело провели ночь и занимались тем, что перед грядущей битвой посвящали в рыцари оруженосцев. Назавтра стало ясно, что английская предусмотрительность победила рыцарскую отвагу: оттеснив лучников и арбалетчиков, которые, как правило, начинали бой, тяжелая феодальная конница устремилась на вражеские ряды; но кони увязали в размокшей земле (всю ночь перед тем лил дождь), и многие рыцари спешились и укоротили копья, чтобы удобнее было сражаться, После этого они сразу же оказались стиснутыми в узком пространстве, почти лишенными возможности передвигаться в тяжелых доспехах, и их почти всех перебили градом выпущенных лучниками стрел, изрубили в куски, а оставшихся захватили в плен английские пехотинцы. Именно в этот момент на поле боя появился герцог Брабантский, брат Иоанна Бесстрашного, пожелавший участвовать в большом рыцарском празднике. Превратив в гербовую котту знамя трубача, он бросился в бой и нашел в нем смерть.
И все же не всякое сражение в сомкнутых боевых порядках походило на битву при Азенкуре, где присутствие высшей знати побуждало к рыцарскому соперничеству и где каждый непременно желал сразиться в первых рядах. «Викториал» оруженосца Диаса да Гамеса показывает нам совершенно другую картину, когда он описывает встречу английских войск с кастильскими вспомогательными, которыми командовал капитан Педро Ниньо: «Армии стояли очень близко одна к другой и, следуя обычаю, назначили распорядителей, которым надлежало разместить войска, и был отдан приказ, как принято, чтобы никто не позволял себе выходить из рядов или рваться вперед, пока не настал час атаки». Один рыцарь, пожелавший нарушить приказ, получил удар по лицу от кого-то из распорядителей. Затем англичане начали бой, стреляя из луков, и посылали столько стрел, «что похоже было на то, как будто пошел снег... Кастильцы, разместившиеся ниже, получали стрелы в таком множестве, и падали эти стрелы так часто, что арбалетчики не решались нагнуться, чтобы зарядить свои арбалеты. Многие мужчины были задеты стрелами, и у тех, на ком были надеты кожаные куртки, они так и оставались торчать, так что можно было подумать, будто все они — святые Себастьяны... Когда бой закончился, на земле валялось такое множество стрел, что и шагу нельзя было сделать, не наступив на них, и столько их было, что хоть горстями собирай». Кастильцы вышли победителями из этой битвы, и «судьи» наградили лучших бойцов; они решили отдать «chapel d'or» (золотой венец), предназначавшийся лучшему рыцарю, тому, кто, получив пощечину от распорядителя, послушно вернулся в строй...
Но повседневную реальность войны следует искать отнюдь не там, где происходили полевые сражения, представлявшие собой эпизоды скорее исключительные. Ее следует искать в жизни тех отрядов, чьи капитаны берегли кровь своих людей и были не слишком расположены жертвовать выгодами победы ради демонстрации бесполезного героизма. Пятнадцатый век оставил нам бесценное свидетельство о жизни солдат во время кампании: свидетельство Жана де Бюэя, который в своем «Юноше», в почти небеллетризованной форме, реалистично и живописно рассказал о своей жизни и о жизни своих товарищей по оружию.
Юноша начал свою военную карьеру с того, что вместе с несколькими солдатами охранял замок Люк, напротив которого на некотором расстоянии стоял другой замок — Версе, занятый вражеским гарнизоном. Задача была трудной, существование — тоже нелегким, поскольку маленький гарнизон во всем терпел нужду. Лошадей не хватало, и люди Юноши «очень часто садились вдвоем на одного коня, а еще чаще ходили пешком». Вооружение и снаряжение были соответствующими, а скудных запасов продовольствия в крепости едва-едва хватало на то, чтобы прокормить людей и лошадей. Первые подвиги Юноши состояли в том, что он «завоевал» коз, принадлежавших вражескому гарнизону, когда они ночью паслись поблизости от Версе; одновременно с этим прихватил выстиранные вещи, которые сохли на веревке, и надевал их потом под свои кожаные доспехи... Жан де Бюэй с удовольствием рассказывает еще об одной из таких ночных вылазок, и его рассказ оставляет у читателя удивительное ощущение «пережитого». Вот этот рассказ: «Мы выбрались наружу в час, когда луна светила уже ясно и безмятежно. К тому месту, где были кони, мы пришли как раз вовремя, потому что в это время настолько стемнело, что мы едва могли разглядеть друг друга. Но можете мне поверить, он (проводник) вел нас самым искусным образом, потому что с тех самых пор, как мы тронулись в путь, мы шли не по большой дороге, но безлюдными тропинками, которыми мало кто ходил. Мы проходили мимо дома посреди песчаной равнины, где жил этот добрый человек, и, чтобы не залаяла собачка, он свернул на дорожку или тропинку, ведущую через лес; и он не повел нас ни через распаханное поле, ни по мягкой земле из опасения, как бы кто не заметил наши следы. Он все время вел нас по твердой почве. И ни разу не было, чтобы мы миновали изгородь и он не остался бы сзади, чтобы поправить ее, если ее задели; он делал это из опасения, как бы не узнали, что мы там прошли. И если мы открывали где-нибудь ворота, он закрывал их. И все же, когда мы проделали уже изрядный путь, он уговорил нас пересечь большую дорогу, которая вела в Версе; но когда мы оказались по другую сторону, взял большую терновую ветку и протащил ее по нашим следам, так что от них ничего не осталось». Добравшись до леса, путешественники спрятались за кустами. Они подошли так близко к укреплениям Версе, что могли услышать в ночной тишине замечания, которыми обменивались часовые. «Налетчики» скрывались там целый день, а на следующую ночь выбрались из укрытия, захватили коней и вернулись в Люк. Желая вознаградить Юношу за участие в этой экспедиции, капитан отдал ему один из своих панцирей. Чуть позже другая ночная вылазка даст ему возможность обзавестись конем, на котором он с тех пор и станет ездить.
Благополучие обитателей Версе было столь же шатким, как у противника, и потому для них настоящей трагедией обернулась удачная вылазка Юноши, который сумел украсть принадлежавшую их капитану корову: «Когда капитан узнал об этом деле, он сильно огорчился, потому что его жена кормилась ее молоком сама и кормила маленького ребенка. Капитан решил, что надо корову выкупить, и попросил молодого человека привести ему животное, пообещав заплатить, сколько тот запросит, и дать охранное свидетельство, и так они и поступили...»
Первые и довольно скромные подвиги тем не менее создали Юноше репутацию; он сам сформировал отряд и предпринял более значительные операции: нападения на вражеские крепости. На самом деле именно это и было главным на войне. Тысячи крепостей — от простого замка до окруженного укреплениями города — покрывали всю землю Франции, и обладание ими было той основой, на которую опиралось могущество сражающихся партий. Осада и штурм крепостных стен занимали среди военных операций куда более значительное место, чем полевое сражение.
И все же редко случалось, чтобы город брали приступом по всем правилам, пробив брешь в укреплениях. Несмотря на успехи артиллерии, хорошо охраняемые укрепления были почти непреодолимым препятствием для осаждавших. И потому войска не шли на штурм. а старались взять вражескую крепость измором, заставить ее оголодавших защитников сдаться или же благодаря неожиданному нападению на какую-то часть стены завладеть ею. Полностью отрезать от внешнего мира сколько-нибудь значительную крепость было трудным предприятием, потому что ограниченная численность войск редко давала возможность окружить ее со всех сторон. Пример Орлеана, вокруг которого англичане сосредоточили в 1429 г. почти все свои военные силы есьма красноречив: город постоянно сохранял связь с окрестностями, и осаждавшие не смогли помешать войти в город войскам, которые привела на подмогу Жанна д'Арк. Для того чтобы компенсировать недостаточную численность войск, вокруг осажденных крепостей велись усиленные работы; «квартиры», лагеря осаждавших были соединены между собой рвами и траншеями; мощные цепи, растянутые на железных кольях, создавали  заграждения вокруг постов часовых, препятствуя возможному выходу осажденных; огромные щиты на колесах защищали лучников, арбалетчиков и артиллеристов от снарядов, пущенных с укреплений, и позволяли им приблизиться к стенам, подвергаясь меньшей опасности. 
Если крепость была окружена достаточно плотно и пополнять запасы продовольствия становилось невозможно, осажденным оставалось лишь одно: рассчитывать, что какие-то войска придут на помощь. Нередко между осаждавшими и осажденными заключались «соглашения», в которых предусматривалось, что если город в условленный день не получит помощи, он капитулирует. В 1424 г. люди из Гиза, осажденные войсками Жана де Люксембурга, подписали с ним формальное соглашение: если они не получат помощи до 10 марта, крепость будет сдана; то же самое произойдет в случае,|«если принцы и сеньоры, каковые держат ту же сторону, что и гарнизон Гиза, потерпят поражение в бою». В случае же если бы, напротив, пришедшие на подмогу войска одержали победу, Жан де Люксембург и его капитаны обязывались вернуть людям Гиза, освободить и отпустить беспрепятственно местных жителей, которые были взяты в залог сдачи названных города и замка». Наконец, в случае, если бы крепость вынуждена была сдаться, собая статья давала жителям города «преимущественное право»: «Те, кто пожелает уйти к своим принцам или в другие города, стоящие за них, могут увести с собой всех своих коней и унести доспехи, вещи и другое движимое имущество». Условия исключительно выгодные, поскольку, как правило, во времена, о которых мы говорим, те, кто предпочитал покинуть завоеванный город, должны были уходить «с белым посохом в руке», то есть — в чем были. Именно такие условия поставил Жан де Бюэй жителям Байе, в то время населенного англичанами; но все-таки жалостное зрелище, которое явили собой женщины, выходившие из города с детьми на руках, растрогало испытанного капитана, каким он был к тому времени: «И тогда сеньор де Бюэй, который с дамами был весьма любезен, позволил, оказав такую милость, чтобы дамы, девицы, дети и многие английские дворяне взяли лошадей, повозки и носилки, чтобы на них выехать, и англичане очень его благодарили за такую великую снисходительность».
Если город не сдавался и приходилось решаться на штурм по всем правилам, необходимо было собрать много осадной техники. Для того чтобы пробить брешь в укреплениях более или менее значительной крепости, требовалось, по оценке Юноши, двести сорок восемь орудий. Самые большие должны были метать камни от четырехсот до пятисот фунтов весом, другие — камни в сто фунтов. Для того чтобы заряжать орудия, надо было запасти тридцать тысяч фунтов пороха, три тысячи фунтов ивового угля и двести мешков дубового угля: кроме того, двадцать «тазиков» на треножниках, двадцать мехов и «queue» (букв. — «хвост», фитиль), «чтобы зажигать огонь в этих пушках»'9. Пока одни осаждающие медленно двигали к стенам артиллерию, защищенную подвижными щитами, другие продолжали рыть выкопанные для блокады траншеи, кирками и лопатами продлевая их до самого рва, окружавшего крепостные стены, для того чтобы перебраться через ров. К самым узким местам подтягивали решетки и перекидные мосты. Если ров был слишком широк, его пробовали засыпать землей, хворостом, ветками. Затем наступал решающий момент: для того чтобы защитники крепости не смогли сразу же сбросить в рвы тех, кто взбирался наверх по лестницам, надо было попытаться влезть на стену отряду достаточно многочисленному. А для этого в свою очередь нападавшим требовалось иметь под рукой достаточное количество лестниц различного типа. Один пример: исптользовались 24 лестницы длиной от тридцати до сорока футов, в четыре ряда, что позволяло четверым нападать «одновременно, и от 120 до 160 лестниц по двадцать пять футов, не считая прочих, более мелких. 
Понятно, что подобные военные приспособления удавалось применить одновременно лишь в исключительных случаях и что они оставались за пределами возможностей маленьких, плохо снаряженных отрядов, грабивших сельские местности. Для того чтобы завладеть крепостью, им оставалось единственное средство: дерзкое иападение, позволявшее обмануть бдительность часовых. Кроме того, в те времена, когда война между государствами и гражданская война были смешаны между собой, нередко внутри самой крепости можно было отыскать сообщников. «Захват угла укреплений, подстроенное изнутри нападение при поддержке снаружи, точно рассчитанный и резко и грубо нанесенный удар, позволяющий завладеть воротами, перерезать горло часовым, обезоружить или запереть павший духом гарнизон, чтобы ввести в крепость регулярные войска, прибывшие издалека окольными путями и скрывавшиеся поблизости захваченных на четверть часа ворот, — именно такой классический и традиционный метод применялся в те времена». И в самом деле, хроники изобилуют примерами городов, «взятых при помощи лестниц» благодаря хитрости или внезапному нападению. Именно так накануне Пасхи в 1432 г. пал Шартр, причем напал на него совсем маленький отряд: в городе закончилась соль, некий торговец предложил ее привезти одновременно с алозой (западноевропейская сельдь); но в бочках с солью, которыми были нагружены телеги, прятались солдаты. Одна из повозок, проезжая по опущенному ради такого случая подъемному мосту, остановилась так, чтобы перегородить дорогу; выскочившие из бочек солдаты убили стражников и открыли ворота своим товарищам, которые до тех пор прятались где-то в окрестностях...
Внезапные нападения удавались по большей части ночью, когда можно было воспользоваться сменой караула или усталостью, сморившей часовых. Достаточно было нескольким солдатам незаметно приставить лестницу, взобраться на крепостную стену и убрать часовых, прежде чем те успевали поднять тревогу, — и город взят. Но для того чтобы подобное предприятие увенчалось успехом, его надо было тщательно подготовить, ничего не оставляя на волю случая. Рассказ о взятии Кратора (Сабле) в изложении Юноши дает нам пример подобной тактики, сочетающей в себе дерзость и осмотрительность: «Надо будет, — сказал руководивший вылазкой капитан, — приготовить веревочную лестницу, которая понадобится на случай, если деревянные лестницы сломаются, что случается часто, если их слишком нагружают, веревочные же не ломаются никогда... Я велю загнуть посильнее крюки деревянных лестниц, покрасить в черное края и обновить ступеньки, чтобы ни одна не скрипнула. Кроме того, я велю починить мои тиски, резцы и все мои колья, а если придется перебираться через изгородь, на этот случай у меня найдутся подвесные мосты и нарочно приготовленные козлы». Первая цель состояла в том, чтобы завладеть углом стены и занять пост у ворот, которые соединяют укрепления с остальной частью города, и тем самым помешать прийти на помощь изнутри города; тем временем другие люди, вооружившись «turquoises» (клещами), должны были взломать ворота, ведущие из укреплений на равнину, и открыть их своим товарищам. Для того чтобы успешно провести эту операцию, необходимы были три сотни человек. Но капитан подобными силами не располагал и потому позвал на подмогу другие отряды наемников. Выбирая подходящий день, Юноша предложил следующий вторник: в эту ночь луна рано зайдет, обеспечив полную темноту, благоприятную для дела. «По правде сказать, — заметил капитан, — на вторник приходится день Невинноубиенных младенцев; в жизни в этот день ничего не начну; а вот в среду — пожалуйста».
В назначенный срок среди ночи в чистом поле собрались все войска, которым предстояло принять участие в операции. Мужчины разбились на «десятки»; восьми из них предстояло довести до победного конца первую операцию: взобраться по лестницам на укрепления. Солдаты, спрятавшись за изгородями, готовили части разборных лестниц, принесенных с собой, и собирали складные приспособления. «Нам надо проверить три вещи, сказал капитан. — Измерить глубину рва и узнать, есть в нем вода или же там тина, в которой можно увязнуть. Потому что в этом случае надо будет принести решетки или хворост, или веревку, чтобы привязать у подножия стены большой кол, который пройдет через весь ров, и тогда наши люди смогут двигаться по веревке и наилучшим способом и предельно прямо пронесут свои части лестниц. И еще нам понадобится садовый нож, чтобы срезать шипы или колючие ветки, если они там имеются. "Я все хорошо предусмотрел, — ответил Юноша, командовавший одним из десятков, — и знаю наверняка, что во рве есть только шипы и что нам понадобится только садовый нож". "Следовательно, — вмешался Пьетр, один из десятников, — надо, чтобы первый мой десяток полз, прижавшись к земле, и таким образом вслед за мной добрался до холма. И проследите за тем, чтобы все шлемы были прикрыты, чтобы они нигде не блеснули и чтобы никто не оказывался к другому ближе чем на длину ветки, иначе можно наткнуться друг на друга; это одни из военных хитростей по части перелезания по лестницам и тайных предприятий"».
Пьетр, за которым следовал его десяток, дополз по рву до укреплений и рассадил своих людей на расстоянии копья друг от друга. Каждый из них держал в руке кусок лестницы, который до тех пор нес на спине, привязав там вместе со всем остальным своим снаряжением. Затем десятник высмотрел место, где удобнее всего было взбираться на стену, и, приказав своим спутникам не трогаться с места, велел передавать из в руки части лестницы, которую собирал сам. Когда лестница была готова, он приказал ближайшему к нему солдату лезть наверх и закрепить на гребне стены, между двумя зубцами, толстую палку, с которой свешивалась веревочная лестница. Его люди один за другим взобрались по лестнице, и ни единый звук не выдал их присутствия. Часовых застали врасплох и зарезали, укрепления захватили. Кратор был взят... 
Одновременно перед капитаном стояла другая — и не менее сложная — задача: обеспечить материальное существование своих войск и вознаградить союзников, которые ему помогли. Поскольку король, объяснил он своим людям, не может платить им жалованья, «нам самим придется добывать провизию и деньги как у тех, кто нам повинуется, так и у наших врагов. И мы будем брать с противников самую большую дань, а с тех, кто с нами заодно, так мало, как только можно, и тем самым покажем им, что этим способом поддержим их против всего мира и защитим от всех тех, кто захочет от них чего-то потребовать».
Слова Юноши высвечивают один из аспектов войны, который представляется не менее существенным, чем собственно сражения: то, что можно было бы назвать ее экономической и финансовой стороной. Даже тогда, когда речь шла о регулярных войсках, которые в принципе находились на содержании у короля, жалованье выплачивалось столь ненадежно, что ничего другого не оставалось, кроме как «кормить войну за счет войны». И потому захват добычи становился одной из основных целей боевых действий. За взятием города нередко следовал полный «переезд», осуществляемый победителями, которые вывозили на телегах все, что только можно было захватить. В чистом поле организовывались плодотворные грабительские операции, в ходе которых далеко не всегда делалось различие между вражеской территорией и дружественными землями; особенно ценной добычей считался скот, поскольку это упрощало проблему транспортировки.
Что касается дележа добычи, здесь возможны были различные способы, о которых Юноша дает вполне определенные сведения. В соответствии с тем, о чем условились до начала похода, добычу делили «a bonne usance», «a butin» или «au prix d'une aiguillette». В первом случае каждый оставлял себе то, что добыл; во втором выкуп и трофеи делились между всеми, хотя тем, кто что-нибудь захватил, отдавалось некоторое предпочтение; в последнем случае дележ происходил на основе полного равенства между всеми, кто участвовал в походе. Делить трофеи поручалось особым солдатам, «butineurs» (хранителям добычи), и для того, чтобы не допустить никакого обмана, каждый должен был явиться в том самом снаряжении, какое было у него в день битвы.
Наиболее интересную часть добычи, бесспорно, представлял собой выкуп за военнопленных. Большой удачей — так и хочется сказать «крупным выигрышем» — было пленение богатого барона; удачный захват знатного и состоятельного человека приносил больше дохода, чем целая сеньория за несколько лет. Автор «Отеческих наставлений» указывает сыну три способа разбогатеть: жениться на богатой наследнице, поступить на службу к королю и, наконец, взять в плен рыцаря достаточно богатого для того, чтобы потом всю свою жизнь ни в нем не нуждаться... Понятно, что на поле боя каждый старался захватить противника скорее живым, чем мертвым; иногда солдаты перед боем сговаривались о том, чтобы совместно «ловить крупную дичь», что самым неблагоприятным образом сказывалось на дисциплине. 
Вопрос о выкупе приобрел такое значение, что на этот счет была разработана целая юридическая система. Как правило, пленный принадлежал тому, кто взял его в плен и привел в свой лагерь. Но что, если ему удастся убежать и он снова будет схвачен, но уже кем-то другим, а не прежним «владельцем»? Юноша считает, что здесь следует различать два случая: если побег был совершен в зоне боя, пленный принадлежит тому, кто схватил его последним, поскольку первый его обладатель, упустив врага, подверг опасности все войско. Но «в мирных краях человек, который потеряет своего пленника, может преследовать его с полным правом, как бы давно он его ни потерял, потому что это его имущество». И все же он должен возместить тому, кто снова его изловил, понесенные тем расходы на содержание пленного. Другой спорный вопрос: имеет ли право военнопленный, который «дал честное слово» своему победителю, нарушить это слово и бежать? Да, «если хозяин держал его в тесной темнице, когда он был в опасности от смертельной болезни...» или если требовал непомерного выкупа, превосходящего возможности пленного. Следовательно, «владельцу» вменялись две обязанности: хорошо обращаться с пленным (а если речь идет о знатной особе, обходиться с ним в соответствии с его рангом)и не требовать от него выкупа, явно не соответствующего его возможностям.
Определение суммы выкупа, как правило, становилось предметом обсуждения между пленным и тем, кто захватил его в плен; если речь шла о простом наемнике или мелком дворянине, все достояние которого составляла его отвага, — с такого взять нечего. Юноша, оказавшись в самом начале своей карьеры пленником вражеского капитана, дешево отделался: «Поскольку денег у него было немного, и храбрость была ему свойственна куда более, чем скупость, поскольку много заплатить он не мог, он сумел освободиться, отдав доброго коня». Совсем другое дело, когда в плен попадал крупный сеньор, обладатель множества владений, состоявший в родстве с могущественной семьей. В этом случае выкуп мог вырасти до баснословных сумм. Сир де Ла Тремуйль, фаворит дофина Карла, захваченный в плен рутьером Перрине Грессаром, обязался выплатить ему четырнадцать тысяч ливров; а поскольку он был не в состоянии сразу собрать такую сумму, то должен был представить ручательства и прибегнуть к помощи друзей, которые взяли на себя обязательство выплатить Перрине различные суммы. Капитулу кафедрального собора в Невере пришлось заложить ради этого часть ковчегов на сумму в тысячу экю; епископ и капитул города пообещали в качестве гарантии отдать половину вина из своих подвалов; маршал Бургундии отдал ростовщику два золотых пояса и шесть серебряных чашек. Кроме того, Ла Тремуйлю велено было оставить заложниками «людей высокого звания», и только при этом условии он мог получить свободу раньше окончательного расчета.
Выкуп представлял собой долг чести (даже если пленный был взят в результате предательства). Пленник, временно отпущенный для того, чтобы собрать необходимые средства, а впоследствии отказавшийся платить, считался бесчестным клятвопреступником. Следовательно, попасть в плен было самым страшным бедствием не только для самого пленного, но и для всей его семьи, поскольку в этом случае семейной солидарности следовало проявить себя в полную силу. До чего же трогательны признания, сделанные герцогиней Алансонской Жанне д'Арк, когда она поручала Орлеанскую Деву заботам своего мужа, который попал в плен в одном из более ранних походов, провел пять лет в заточении и был отпущен только после того, как за него заплатили выкуп в двести тысяч экю: «Жаннетта, я очень боюсь за своего мужа. Он только-только вышел из тюрьмы, и нам пришлось потратить столько денег, чтобы заплатить за него выкуп, что я готова молить его остаться дома». Не менее выразителен и ответ Марии Бретонской ее сыну, Людовику II Анжуйскому, удивленному тем, что лишь на смертном одре она открыла ему существование казны в двести тысяч экю, а перед тем всю свою жизнь хранила тайну. Оказывается, она всегда боялась, как бы Людовик на войне не попал в плен, и держала свой клад наготове, чтобы сыну не пришлось выпрашивать за себя выкуп...
Сколько семей было доведено до полного разорения тем, что им пришлось выкупать одного из родственников, — и такое можно было увидеть во всех классах общества! Вот горожанин из Периге, который, укрывшись в церкви и схваченный там англичанами, вынужден был продать все, что у него было, чтобы заплатить выкуп, после чего впал в крайнюю нищету; а вот семья мелкого дворянина Варамбона, доведенная до такого оскудения, что бресский бальи, пришедший за дочерью Варамбона, чтобы отвести ее к бабушке, не смог исполнить своего намерения, поскольку девица лишена была одежды и сидела почти что голая.
Наконец, были и такие, кто не мог заплатить, поскольку уж слишком нуждался. А иногда требуемая сумма превосходила возможности даже семьи принца. И в том и в другом случае людям приходилось годами вести существование узников. Хорошо известна судьба Карла Орлеанского, взятого в плен при Азенкуре и проведшего в английских тюрьмах юность и зрелые годы; но сколько других пленных, разделивших его участь, так никогда больше и не увидели родного края! Даже Иоанн I Бурбон, ставший пленником одновременно с Карлом Орлеанским, умрет в заточении в Лондоне двадцать лет спустя, потому что его семья не сможет собрать двести пятьдесят тысяч экю, которые за него потребовали...
Следовательно, пленный представлял собой в руках обладателя настоящий капитал и мог стать предметом выгодных сделок, причем его ценность менялась в зависимости от состояния рынка — то есть от большей или меньшей вероятности выплаты выкупа. После битвы при Антоне кондотьер Родриго де Вильяндрандо, пообещав одному из пленных свободу, тайно вызнал у него сведения о материальном благополучии других узников, выкупил за бесценок тех, кто представлял наибольший интерес с этой точки зрения, а затем оценил в несколько раз выше той цены, за которую приобрел (среди этих пленных был и де Варамбон)28. Обмен пленными и торговля ими были обычным делом, и для правителя одним из способов расплатиться со вспомогательными войсками было подарить им определенное число пленных. Парижский горожанин рассказывает историю некоего пленного англичанина. Этого несчастного много раз «продавали и перепродавали, и выкуп с каждым разом возрастал», но злоключения его закончились самым неожиданным образом: одна знатная молодая женщина влюбилась в узника, выкупила его и вышла за него замуж, «и по этому случаю, — пишет наш парижанин, — был устроен прекраснейший праздник». Однако столь романтическая развязка, конечно, была исключением из правил.
Иногда встречался и удивительный оборот событий, когда пленному удавалось разорить своего обладателя, вынужденного содержать узника в соответствии с его рангом, ожидая весьма маловероятного выкупа. Так, в 1449 г., когда Руан был занят французскими войсками. сыновья лорда Бергавенни и графа Ормонда попали в плен. Это была великолепная добыча — лорд Бергавенни доводился кузеном графу Уорику, «делателю королей», и можно было рассчитывать на хороший выкуп. Тем не менее Карл VII не оставил себе пленных, уступив их как «неделимую собственность» Жаку Кёру и Дюнуа, должно быть, в виде гарантии за авансы, выплаченные ими государю. После суда и приговора, вынесенного Жаку Кёру, Бергавенни был вместе с другим движимым имуществом продан с аукциона за восемьдесят тысяч экю и достался Жану де Бюэю. Но выплата долгожданного выкупа откладывалась с года на год, и через двенадцать лет Жан де Бюэй, который только о том и мечтал, как бы избавиться от этого неудобного «капитала», который вел его самого к разорению, послал свое свидетельство владельца королю Людовику XI, сопроводив слезной просьбой: «Сир, умоляю вас, если вам будет угодно принять поименованного сеньора де Беркиньи (Бергавенни), соблаговолите возместить мне расходы, иначе я буду совершенно разорен, поскольку он очень дорого мне обошелся...» Но король отказался взять пленного на свое содержание, и только через семнадцать лет после освобождения Руана Жан де Бюэй смог избавиться от своего узника...

II. БРИГАНДЫ И НАЕМНИКИ
От «Больших компаний» до «живодеров». Бандиты и предводители отрядов. Два капитана: Перрине Грессар и Родриго де Вильяндрандо
Хронист Жан Фруассар в истории Баско де Молеона схематически изобразил рождение «Grandes Compagnies» (Больших компаний) во времена Иоанна Доброго: «Когда между двумя королями был заключен мир (1360 г.), условились, что все солдаты и все отряды уйдут и освободят все крепости и замки, которые они за собой удерживали. И тогда собрались всяческие бедные воины, которые взялись за оружие, и объединились, и многие капитаны устроили совет между собой, [чтобы решить], в какую сторону им направиться, и сказали еще, что пусть короли помирились друг с другом, но жить-то все-таки надо». И вот они отправились в Бургундию, где состоялось большое собрание «компаньонов» («compagnons»), которые после заключения мира остались без дела, «и там были капитаны из всех народов, англичане, гасконцы, испанцы, наваррцы, и люди из всех краев собрались вместе... И мы оказались в Бургундии, выше реки Луары, и было нас больше двенадцати тысяч, что одних, что других. И говорю вам, что там, на этом сборище, было три или четыре тысячи воинов, опытных и искусных в военном деле, как никто другой, умеющих предугадать бой и обернуть его в свою пользу, чтобы взять приступом города и замки...». Этот грозный отряд вышел в поход, разбил у Бринье регулярные войска, посланные против него королем, «и этот бой оказался очень выгодным для разбойников, потому что они были бедны, но все разжились хорошими пленными». Он разграбил всю местность между Веле и Бургундией, «и не было ни рыцаря, ни оруженосца, ни богатого человека, который решился бы выйти из дома, если не платил нам».
Три четверти века спустя Оливье де ла Марш, рисуя картину Франции после заключения Арраского мира, писал: «Все французское королевство было заполнено крепостями, чьи стражи жили грабежом и разбоем, и посреди королевства собрались всякие люди из разных отрядов, которых прозвали «живодерами». Они верхом разъезжали из края в край в поисках съестного и приключений, которые давали им возможность прожить и заработать, и не щадили ни земель короля Франции, ни земель герцога Бургундского, ни земель, принадлежавших другим принцам королевства».
Между «Большими компаниями», о чьем создании и подвигах повествует Фруассар, и «живодерами» времен Карла VII существует чудовищная преемственность в деле разрушения, грабежа, разорения. «Компаньоны», наемники (routiers), бриганды, живодеры: сколько различных терминов, которые действительность превратила в синонимы. Если целью всякой войны всегда отчасти является материальная выгода, — даже в том случае, если она прикрывается флагом национального дела или ведется под знаменем сеньора; если грабеж считается одним из вполне естественных видов деятельности солдата, — «Они взяли припасы, похитили людей и учинили грабежи, как имеют обыкновение делать военные», сказано в одной из королевских грамот о помиловании Карла VI, — то во времена перемирия и мира разбой в ту эпоху становится уже просто исключительной целью деятельности воинов.
И в самом деле, разница между разбойниками и солдатами определялась лишь обстоятельствами. Отряды, набранные капитанами на время похода, не расформировывались после того, как поход был окончен и государь отпускал вспомогательные войска. Любовь к приключениям, невозможность найти другие средства к существованию, приобретенная привычка жить, грабя и облагая данью друзей и врагов, превращали наемника в бандита, капитана в главаря банды. Ла Гир, Дюнуа многие другие, которых эпопея Жанны д'Арк более или менее окружила в наших глазах своим ореолом, впоследствии стали грозными предводителями живодеров... «Естественный» характер такой трансформации превосходно выявлен в мотивировочной части грамоты о помиловании Карла VII, выданной одному бывшему живодеру: «... Названный проситель с самого юного возраста служил нам во время наших войн и побывал во многих странствиях и походах, и в гарнизонах в разных городах и крепостях, воюя с нашими давними врагами-англичанами и другими противниками. И за все то время, которое он таким образом проводил на указанных войнах, он не получал от нас никакого жалованья, наград или вознаграждений или получал очень мало. По этой самой причине он был вынужден жить за счет наших врагов и наших подданных, грабить, обдирать, обворовывать и вымогать деньги у людей всякого рода, каких мог найти и встретить, разъезжая по стране, будь то служители Церкви, знать, горожане, торговцы или иные. Он также бывал на ярмарках и рынках, с тем чтобы грабить торговцев и вымогать деньги, он отнимал и уводил скот у добрых людей, и часть этого скота съел и скормил другим, а другую часть отдал за выкуп, продал и взял себе, и поступал, как ему заблагорассудится. И много раз он с вооруженными людьми нападал на укрепленные церкви, крепости и укрепленные города, захватывал тех, кто находился внутри. Он взял в плен многих наших подданных, и требовал от них большой выкуп, заставлял платить и причинял прочие беды, творил зло, совершал все преступления, которые имеют обыкновение делать солдаты и которые он попросту не смог бы в этой грамоте перечислить и назвать».
К солдатам, оставшимся из-за перемирия не у дел, присоединялись авантюристы и деклассированные элементы всякого рода, дворяне, лишившиеся своих фьефов, крестьяне, доведенные до разорения и до отчаяния грабительскими действиями военных и решившие взять реванш, присоединившись к какой-нибудь шайке. Все сословия смешались и уравнялись благодаря общему существованию; смешались и все национальности: испанцы, особенно многочисленные из-за того, что кастильская монархия заключила союз с французским королевством; немцы, которые ввели в обиход во Франции слово «рейтар» (всадник); англичане и главным образом шотландцы, чья жадность и грабежи вскоре породят поговорку: «Совести у него и на краги шотландцу не хватит».
Организация разбойничьей шайки ничем не отличалась от организации регулярного отряда, и дисциплина, которой требовали иные капитаны от своих войск, была весьма суровой, во всяком случае если речь шла о сражении. Зато главарь шайки берег жизнь своих людей, иногда советовался с ними, если предстояла важная операция, выговаривал для них материальные выгоды в соглашениях, которые заключал с городами или сеньорами. А главное, он предоставлял им достаточно большую свободу действий, если это не угрожало безопасности шайки, и ничто тогда не препятствовало разбойникам, для которых вся страна превращалась в источник добычи, совершать свои злодеяния. Завладев какой-нибудь крепостью, они наводили оттуда ужас на все соседние области и оставляли в покое какую-нибудь провинцию лишь тогда, когда она была полностью истощена, и лишь для того, чтобы обрушиться на другую, еще не тронутую. Во всех документах того времени с трагическим однообразием повторяется одно и то же перечисление преступлений и злодеяний: сожженные и разграбленные города; изнасилованные женщины и девушки; крестьяне, которых пытали до тех пор, пока они не расскажут, где прячут деньги; торговцы, которых хватали вместе с их товаром; горожане, которых брали в плен и убивали, если их семья не могла заплатить того выкупа, какой с нее требовали. Кроме того, существовали «постоянные» источники дохода: «appatis», то есть подневольная дань, которой города и деревни откупались от наиболее тяжких бедствий, и плата за пропуска, выдаваемые торговцам и гарантировавшие им относительную безопасность на территории, которую контролировал тот или иной отряд.
Такие разнообразные доходы позволяли наемникам (routiers) и главным образом их главарям вести приятную жизнь. При этом утонченность существования некоторых капитанов резко контрастировала с безжалостной жестокостью, при помощи которой они сколотили свое состояние. Они убивали и грабили — и в их сундуках накапливались драгоценные ткани, золотая и серебряная посуда. Они становились настолько богаты, что некоторые даже выгодно помещали деньги к менялам или ссужали их под проценты погрязшим в долгах знатным сеньорам. Единственное, чего они, казалось, боялись, — правда, лишь к самому концу жизни, — это небесной кары; и потому мы нередко видим, как бандиты требуют, чтобы жертва пообещала им похлопотать перед папой, чтобы добиться для них прощения... Но подобная щепетильность все-таки встречалась редко.
Фруассар обессмертил — причем всего лишь одной искрящейся красноречием страницей — сожаления разбойника Эмериго Марше, который, перепродав королю Карлу V занятые им замки, сокрушался о том, что порвал с «хорошей жизнью». Эмериго не мог устоять перед ностальгией по прекрасному прошлому: несмотря на взятые им на себя обязательства, он вернулся к приключениям и грабежам, попал в плен к солдатам короля и был повешен за предательство. Среди разбойничьих предводителей следующей эпохи некоторые также оставили о себе память в хрониках и архивных документах благодаря зловещей репутации или ослепительной карьере. Так, Монстреле рассказал о подвигах простого крестьянина, Табари: этот человек, встав во главе небольшого отряда разбойников — по большей части таких же крестьян, как и он сам, — «правил» в течение нескольких лет в Лионском лесу, нападая без разбору на англичан, французов и бургундцев. Капитан «живодеров» Фортепис (его настоящее имя — Жак де Пуйи) был, в отличие от Табари, знатного происхождения. Он, со своим весьма немногочисленным отрядом, в течение многих лет оставался достойным противником войск могущественного герцога Бургундского. Тому пришлось мобилизовать все силы своего герцогства ради того, чтобы выбить его из «Бальяжа де ла Монтань», где он обосновался, и нарочно созванные по этому случаю бургундские Штаты приняли решение о «помощи» в двенадцать тысяч ливров, предназначенной для того, чтобы набрать и содержать войско, которому предстояло выступить против этого главаря разбойников. Правда, до вооруженных столкновений дело не дошло, поскольку Фортепис согласился покинуть страну, если ему заплатят. Однако три года спустя он вернулся и завладел Аваллоном, который удалось отобрать у него лишь прибегнув к осаде по всем правилам. Победа? Ничего подобного. Самому Фортепису удалось бежать во время штурма, и два года спустя мы видим его хозяином замка Куланж-ла-Винез. И снова потребовалась осада, завершившаяся на этот раз финансовой сделкой: за пять тысяч золотых экю Фортепис согласился уйти из замка. История продолжалась. В 1437 г. его отряд завладел, взяв приступом стены, небольшим городком Майи, что дало ему возможность разорить Оксуа и Оксеруа. Затем, уступив городок за полторы тысячи экю, этот наемник покинул наконец Бургундию, но... перебрался в Лотарингию, где продолжил свои подвиги.
Еще более блестящей оказалась карьера Перрине Грессара, который, будучи происхождения весьма скромного, возвысился до восхищавших современников высот. Его имя впервые появляется в документах около 1415 г.: в то время он всего-навсего простой «compagnon» в шайке, орудовавшей в Ниверне, и в 1417 г. ему удается взять в плен графа Людовика де Бурбона. К 1420 г. Перрине уже возглавляет отряд, который состоит на постоянном жалованье у герцога Бургундского, и заключает союз с другим разбойником, Франсуа де Сюрьенном, по прозвищу Арагонец, который в течение двадцати лет будет оставаться его главным помощником. Теперь он может пойти и на крупное дело: в 1423 г. Перрине удается отбить у арманьяков крепость Шарите-сюр-Луар, которой они завладели за год до того, и он провозглашает себя ее капитаном от имени герцога Бургундского, а также от имени «короля Франции и Англии» Генриха VI. В течение пятнадцати лет Шарите будет оставаться его главным оплотом. Он заставил местных жителей принести ему клятву верности, пообещав им защищать их от арманьяков и сторонников Карла VII; он укрепил городские стены и занял соседние крепости, тем самым обезопасив город от внезапного нападения. Обладание Шарите, охранявшей переправу через Луару по соседству с бургундскими областями и теми местностями, которые сохраняли верность дофину, обеспечивали ему исключительное положение, едва ли не роль арбитра. И потому Перрине отказался покинуть крепость, когда в 1424 г. между Филиппом Добрым и Карлом VII было заключено перемирие, согласно которому предусматривалось освобождение крепостей, занятых наемниками из обеих партий: он оправдывал свой отказ тем, что служит королю Франции и Англии и получает от него жалованье. Старания выманить его из города, чтобы продолжить переговоры, оказались бесплодными: Перрине Грессар не доверял пропускам, которые ему предлагали. Бросив обоим государям настоящий вызов, он захватил в плен Жоржа де ла Тремуйля, которого «Буржский Король» отправил к своему бургундскому кузену, и потребовал от него выкуп в четырнадцать тысяч ливров. Может быть, желая отомстить за это предательство и одновременно завладеть важной крепостью, Ла Тремуйль, став фаворитом Карла VII, и направил в 1429 г. войско во главе с Жанной д'Арк на Шарите. Но натиск королевской армии не смог одолеть городские укрепления, усовершенствованные Перрине Грессаром.
Впрочем, положение этого Грессара лишь упрочилось благодаря нарушению франко-бургундского перемирия. Его войска удачно защищали Ниверне от атак из Берри, оставшегося верным Карлу VII; кроме того, несмотря на то что герцог Бургундский по-прежнему относился к Грессару с недоверием, для него не жалели ни лести, ни титулов. Герцогский оруженосец и хлебодар, он был при бургундском дворе важной особой.
Тем временем отношения между Филиппом Добрым и англичанами — обеим сторонам Перрине желал служить одновременно — несколько испортились. Филипп Добрый и «Буржский король» снова начали вести переговоры, но Перрине Грессар способствовал их провалу, несмотря на обещание «жалованья» в восемьдесят тысяч ливров и всевозможных «гарантий» для него самого и его товарищей. Когда три года спустя переговоры наконец завершились перемирием в Аррасе (1435), поставившим англичан, отныне лишенных бургундской поддержки, в трудное положение, Перрине предпочел бросить дело, которое отныне можно было считать проигранным. Он отказался присоединиться к Арраскому мирному договору, но непосредственно с Карлом VII годом позже помирился. Это примирение было щедро оплачено: Грессар сохранял за собой Шарите-сюр-Луар и был назначен капитаном крепости, на этот раз на службе у французского короля, с неплохим жалованьем в четыреста ливров ежемесячно. Кроме того, за улучшения, произведенные им в других крепостях, которые он должен был покинуть, он чуть позже получит двадцать две тысячи золотых салю, из которых восемь тысяч выплатит ему герцог Бургундский. Для того чтобы выплатить этот долг, герцогу придется собрать экстраординарный налог (эд) со своих провинций; собранные таким образом деньги будут сложены в бочки и повозками и судами доставлены в Шарите.
Отныне Перрине делается весьма официальной фигурой: он совмещает должность капитана Шарите и капитана Ниверне, а король Карл VII называет его «нашим любезным конюшим». Благодаря выкупам, дани, жалованью и прочим выплатам ему удается сколотить огромное состояние, и сам герцог Бургундский обращается к нему за помощью. Кроме того, он методично управляет своим капиталом, выбивает долги и начинает процесс в королевском суде, требуя выплаты сумм, причитавшихся ему с различных занятых им городов. Умрет Перрине Грессар в 1438 г. богатым и уважаемым человеком.
Родриго де Вильяндрандо, хоть и принадлежал неизменно к партии противника — то есть арманьяков — и получил от Кишера звание «борца за независимость Франции», мало чем отличался от Перрине Грессара. Но он, несомненно, представлял собой наиболее законченный тип предводителя наемников, и память о нем надолго сохранилась в странах, где один звук его имени наводил страх. «Этот человек был так ужасен, — писал один старый историк, — что его имя в Гаскони вошло в поговорку, и желая сказать о ком-то, что он груб и жесток, его называли Родриго».
Родриго де Вильяндрандо, сын бедного кастильского идальго, приехал во Францию около 1410 г.: один из его дядей женился на сестре одного из соратников Дюгеклена, когда тот во главе «Больших компаний» отправился в Испанию, и это обстоятельство, должно быть, побудило молодого человека искать счастья в соседней стране. Для начала кастилец вступил в отряд сеньора де Л'Иль-Адама, который в то время лавировал между арманьяками и бургиньонами и в конце концов присоединился к герцогу Бургундскому. Что касается Родриго, то он остался в лагере дофина, следуя в этом примеру своего короля, Хуана II Кастильского, который даже в наихудшие времена сохранял верность своему союзу с французским королевством. Вильяндрандо сам организовал отряд довольно скромной численности (около двадцати тяжеловооруженных всадников, то есть всего около пятидесяти бойцов вместе с пажами и оруженосцами) и поступил в распоряжение адмирала Франции Луи де Кюлана. Благодаря своим военным талантам кастилец вскоре выделился из числа прочих предводителей отрядов. Грубый и решительный, умевший требовать от своих людей строгой дисциплины, он вместе с тем проявил выдающиеся организаторские качества — в его отряде были секретари, казначеи, счетоводы, которым поручено было оценивать и делить добычу, — равно как и тактические способности: в 1425 г. он отразил нападение бургиньонов на Берри; в 1430-м, когда пленение Жанны д'Арк сильно пошатнуло позиции Карла VII, разбил при Антоне войско, угрожавшее Дофине. Эти победы на поле боя были вместе с тем и выгодными финансовыми операциями: многочисленные пленные, захваченные при Антоне (и которых Родриго сумел за бесценок откупить у своих людей), выплатили ему огромные деньги; Штаты Дофине, в знак благодарности, уступили ему сеньорию Пюзиньяна, тогда как Карл VII пожаловал титул «королевского оруженосца».
Но в это же время его имя прославили и другие, куда менее похвальные подвиги. В Лионе одно только известие о его приближении посеяло ужас. Собрался городской совет: стали решать, пытаться ли противостоять Вильяндрандо силой оружия или купить его отступление назначенной им самим ценой, то есть за четыреста золотых экю? Поскольку решения пришлось в течение некоторого времени дожидаться, Родриго это время терять не захотел: он разорил и обложил данью соседние деревни, угрожая тем самым оставить большой город без продовольствия. Тогда и решено было заплатить ему требуемые четыреста экю. Но из-за того, что лионцы, как показалось вымогателю, слишком долго медлили с ответом, теперь Вильяндрандо запросил вдвое. Городской совет обратился к королевскому сенешалю, Имберу де ла Гроле, с просьбой устроить общий поход местной знати против «людей Родриго»: но во всем крае не удалось собрать достаточного числа тяжеловооруженных всадников, чтобы можно было хоть сколько-то рассчитывать на успех выступления. Имбер де ла Гроле, прежний товарищ Родриго по оружию, взялся уладить дело и — само собой, за деньги — добился отступления наемника. Последний не держал зла на лионцев за их попытки сопротивления: именно у лионских банкиров и торговцев он потом разместит часть капитала, добытого его «плодотворной деятельностью». Правда, город, со своей стороны, и сам стремился оставаться с Вильяндрандо в наилучших отношениях — лучше все-таки подстраховаться! — и поднес ему в подарок сласти и восковые факелы...
После битвы при Антоне Родриго перенес свою «штаб-квартиру» в Виваре и принялся облагать данью соседние области. В расписке, составленной стражем башни Мань в Ниме, весьма ясно показано, какой ужас местным жителям внушала близость разбойника: «Знайте все, что я, Жак Совель, уроженец Нима, признаю, что получил за свою работу, продолжавшуюся тридцать два дня, в течение которых я оставался на башне Мань для того, чтобы видеть всех, кто будет пересекать земли Нима, из страха перед солдатами Родриго, сумму в...» Истощив и эти места, Родриго перебрался в Овернь и Лимузен, собирая повсюду огромную дань за то, чтобы пощадить тот или иной город. Юсселю потребуется десять лет, чтобы расплатиться с появившимся таким образом долгом. Скорость, с которой перемещался этот наемник, казалась сверхъестественной и вошла в поговорку. «Он подобен Родриго де Вильяндрандо, — говорили в Испании, — сегодня здесь, а завтра там», — и страх, который он наводил на людей, превращал его едва ли не в героя легенды. Если верить распространенному в Форе преданию, Родриго въехал в церковь верхом и тотчас поплатился за свое святотатство: конь увлек его в Луару, где он и утонул.
Однако на самом деле этого разбойника вовсе не ждала столь трагическая развязка. Напротив, между 1430 и 1435 г. его карьера достигла апогея. В 1432 г. Карл VII обращается к нему с просьбой оказать помощь Ланьи, в течение полугода осаждаемому войсками регента Бедфорда, и Родриго удается благодаря удачным тактическим операциям обратить в бегство английскую армию. Отныне всевозможные почести так и сыплются на него: он становится сеньором многих фьефов в Дофине и Лимузене; он получает звание советника и камергера короля Франции; через брак с незаконной дочерью графа Иоанна де Бурбона ему даже удается породниться с королевской семьей. Его слава перешагнула Пиренеи, на родине его имя было у всех на устах: короли Кастильский и Арагонский, в то время враждовавшие, как тот, так и другой, сделали ему выгодные предложения, и Хуан II Кастильский пожаловал наемнику графство Рибадео, ранее принадлежавшее его дяде.
Но Родриго не покинул Францию, где то и дело требовалась его помощь. Он даже стал, самым неожиданным образом, «светской дланью» церкви. Базельский собор, в то время пребывавший в конфликте с папой Евгением IV, обратился к Вильяндрандо с просьбой освободить Авиньон, осажденный графом Фуа, которого понтифик назначил правителем города. А несколькими годами позже Родриго от имени римской Курии поддерживает претензии Робера Дофена на место епископа Альби против кандидата собора, Бернара де Казильяка.
В то время Родриго уже не состоял на жалованье у короля Франции. Сразу после заключения Арраского мира (1435 г.) Карл VII отпустил большую часть своих наемников, и главные предводители разбойников, Ги де Бланшфор, Готье де Брюзак, Луи де Бюэй, сир де Лестрак, бастард де Ноайль и другие объединились, чтобы «работать на себя» в компаниях, которые не только народная молва, но и официальные документы именовали зловещей кличкой «живодеры». Отряд Родриго остался самостоятельным, и пока «живодеры» разоряли восточные и северо-восточные области, он «разрабатывал» центр и Аквитанию. Отовсюду за передвижениями Вильяндрандо следили с нарастающим беспокойством, и города обменивались гонцами, выясняя, куда направились его войска. В Безансоне, получив ложное известие о том, что Родриго направился на восток, даже духовные лица вступили в ряды городского ополчения, с тем чтобы защищать родной город.
Родриго позволял себе так много, что даже Карл VII попытался выступить против бывшего помощника. После убийства королевского бальи в Берри одним из людей Вильяндрандо, «Маленьким Родриго», король приговорил его к изгнанию. Мера, правда, была чисто формальной, поскольку для того, чтобы избавить от него королевство, потребовались бы вооруженные силы, какими король не располагал. И потому, когда Родриго поднялся к берегам Луары, местные жители сочли более действенным воззвать к его добрым чувствам: горожане Тура обратились к королеве и жене дофина, которые в письме к Родриго попросили его пощадить этот город, на что Родриго галантно ответил, что «из почтения к королеве и даме дофина, а также из почтения к господину дофину, ни он, ни его отряд не появятся в тех краях».
Впрочем, возобновление войны с англичанами вынудило французские власти снова обратиться к нему за помощью. И вот уже вместе с Ксентрайем он выступает в местности Борделе против английской армии Тальбота. Ему не удалась попытка завладеть Бордо, и в виде компенсации за неудачу он отправляется разорять верхний Лангедок, несмотря на то что король повелел Штатам этой провинции вотировать сбор эд в его пользу.
Но самые отчаянные призывы шли к Вильяндрандо из Испании, где королю Хуану II и его коннетаблю Альваро де Луне угрожала феодальная коалиция. Родриго отправился на родину и разгромил войска аристократии, за что получил титул маршала Кастилии, то есть занял в соответствии с принятой тогда иерархией место непосредственно за коннетаблем. И больше Родриго де Вильяндрандо, граф Рибадео, уже не покидал родной страны. Он отправил во Францию часть приведенных с собой войск под командованием одного из своих помощников. Он стал одним из ближайших лиц в окружении государя, которого спас из западни, устроенной ему знатью. В награду Хуан II пожаловал ему привилегию каждый год обедать наедине с королем в день Богоявления, а затем получать в дар одежду, которую монарх надевал по этому случаю. Интересно, что еще в прошлом веке потомки Родриго пользовались этой привилегией...
В последние годы жизни Родриго, как и многие другие преуспевшие разбойники, занимался душеспасительными делами. В своем завещании он отписал двести тысяч мараведи церкви Милосердной Богоматери в Вальядо-лиде, где просил его похоронить; пять тысяч мараведи предназначались для выкупа христиан, попавших в плен к маврам. Своему незаконному сыну он оставил двести тысяч мараведи. Законные дети должны были разделять между собой его поместья: французские владения достанутся сыну, которого родила ему графиня де Бурбон, испанские сеньории — сыну от второго брака. Наконец в 1448 г. бывший наемник умер, преисполненный раскаяния. Родриго де Вильяндрандо оставил глубокий след своего пребывания в обоих королевствах, его восславляли за подвиги и одновременно рассказывали об ужасе, который наводило его имя.

III. БЕДСТВИЯ ВОЙНЫ
Оборона городов. Грабеж и разорение сел. Крестьянская реакция. Опустошение французского королевства
Автор «Пятнадцати радостей брака», перечисляя злоключения супружеской жизни, не преминул упомянуть среди них и те, которые война, как правило, навлекала на мужа: «...Да и это еще не все: на него обрушивается новая напасть, потому что в стране начинается война, и каждый прячется за стены городов и замков, и бедняге подобает в спешке перевозить жену и детей в город или замок. И одному Богу известно, каких трудов ему будут теперь стоить простые задачи: усадить на коня жену и детей, уложить и увязать все, что требуется, и устроить семью на месте, когда они прибудут в крепость... Затем, когда война закончится, придется снова тащить все это домой и все муки начнутся сызнова...»
Ирония автора «Пятнадцати радостей» не мешает словно бы собственными глазами увидеть удручающую картину: беженцев, стекающихся в крепости, прихватив с собой кое-какое имущество и гоня перед собой скот, какой удалось спасти. Вот таким образом и семейству Жанны д'Арк пришлось на время покинуть Домреми, чтобы укрыться в соседней крепости Нефшато; так описывает нам и Парижский горожанин ужасающие бедствия беженцев, которые после взятия Понтуаза англичанами ломились в ворота столицы: «Те, кто охранял ворота Сен-Ладр, увидели, что к ним движется огромная толпа мужчин, женщин и детей, одни раненые, другие оборванные; кое-кто нес детей на руках или в заплечной корзине; и одни женщины шли без капюшонов, другие в убогих корсажах, а иные и в одних рубашках; и несчастные священники, у которых из одежды осталась одна рубашка или только стихарь, и шли они с непокрытой головой, а приближаясь, громко стенали, кричали и плакали, говоря: «Господи, сохрани нас Твоею милостью от отчаяния, потому что еще сегодня утром мы были в своих богатых домах, а в полдень уподобились скитальцам и выпрашиваем хлеб». И с этими словами одни лишались чувств, а другие садились на землю такие усталые и горестные, что больше и быть невозможно... И не нашлось бы такого жестокосердого человека, который при виде их бедственного положения удержался бы от слез и плача. И всю следующую неделю они не переставали прибывать таким же образом, приходя как из Понтуаза, так и из окрестных деревень».
Если бедствия войны не щадили никого, они все же менее тяжким бременем ложились на плечи жителей городов, которые могли укрыться за укреплениями. Безопасность была весьма относительной, а платить за нее приходилось дорого: ни одна крепость, как бы хорошо ее ни укрепили, не была защищена от внезапного нападения, и меры обороны требовали от горожан тяжких жертв. В реестрах заседаний городского совета постоянно упоминается о расходах на починку или укрепление стен. Наиболее крупные города, располагавшие значительными денежными средствами, разрабатывали хорошо продуманные планы обороны: в Лионе угроза со стороны бургиньонов заставила городское население выстроить в 1418 г. целую оборонительную систему. Для того чтобы защитить ту часть города, которая не была защищена рекой, выкопали широкий ров; отремонтировали стены и наняли подрядчиков для того, чтобы надстроить башни укреплений. Все выходящие к Роне улицы были загорожены потернами; между арками мостов расположили поперечные брусья, а над Соной натянули цепи, чтобы не дать пройти вражеским судам. Жителей обязали поочередно стеречь ворота, а те ворота, которые слишком трудно было защищать, наглухо замуровали. Для того чтобы из-за столь серьезных мер не поднялись цены на оружие и воинское снаряжение, на эти предметы были установлены твердые расценки. Для изготовления бомбард привлекли специальных рабочих, а к изготовлению ядер, поскольку людей не хватало... даже художников, которые расписывали в то время собор Св. Иоанна; с мастером, делавшим арбалеты, заключили контракт на три года. Аптекарю поручили организовать настоящую «пороховую службу», а у частных лиц изъяли все запасы селитры. Наконец, воспользовавшись тем, что Лион, несмотря ни на что, оставался оживленным торговым центром, организовали, при помощи нескольких купцов, «службу осведомления».
Конечно, не все города располагали подобными возможностями. И нередко оборонительные меры принимались лишь при известии о приближении врага, в обстановке полной паники, наспех. Когда прошел слух о приближении Родриго де Вильяндрандо, бальи Макона приказал немедленно надстроить стены, используя все доступные материалы; даже бойницы были заделаны (должно быть, недоставало людей для того, чтобы расставить их у бойниц), оставлялись только узкие отверстия, в которые можно было просунуть голову и наблюдать за действиями врага. Для того чтобы помешать атакующим взобраться на стену, между камнями укреплений всовывали заточенные бочечные клепки остриями наружу. Чаще всего, с тем чтобы сосредоточить все средства обороны на крепостных стенах, приходилось жертвовать предместьями. В 1418 г., по приказу Изабеллы Баварской, предместья Руана, вместе с тремя находившимися там церквями, были полностью снесены, и часть добытых таких образом материалов пошла на восстановление городских укреплений.
Впрочем, чаще всего города, не желая рисковать, поскольку успех вооруженного сопротивления всегда был ненадежен, предпочитали договариваться с капитанами и главарями разбойников, предлагая им подарки, продовольствие и даже боеприпасы, при условии, что они покинут эти места. Потому что для города настоящим бедствием было держать у себя, даже на положении «друзей», отряд наемников, и для того чтобы избежать привычных для них бесчинств, принимались самые крайние меры. Жители Тура согласились впустить в свой город людей сира де Бюэя только при условии, что прежде им представят поименный список войска, с именами и прозвищами всех солдат6 Муниципалитет Оксонна отказался впустить вооруженных солдат герцога Бургундского, несмотря на то что они явились защищать город от «живодеров»; а когда в конце концов им разрешили войти, то поставили условие, что они станут двигаться группами по двадцать человек, никуда не сворачивая с главной улицы, где их будут с обеих сторон сопровождать вооруженные до зубов горожане...
Равнинный край за городскими стенами оставался беззащитным, отданным на грабеж и растерзание солдатам. Наиболее распространенный способ ведения войны заключался в том, чтобы поджигать деревни, уничтожать посевы, уводить скот... «Война без огня все равно что колбаска без горчицы», — говаривал Генрих V, — и дым пожаров неизменно сопровождал армию на походе. Рыцарское правило, требующее щадить невинных и слабых, постоянно опровергалось делом. «Не надо жечь ни урожая, ни домов, поскольку эта беда настигает малых и ни в чем не повинных людей, которые ничем не заслужили такого наказания», — провозглашал капитан Педро Ниньо, но рассказ о его кампании показывает, что он прибегал точно к той же тактике разрушения, что и другие военачальники: «Наши люди разграбили множество стоявших на берегу реки домов. Они захватили там пленных, увели скот, коров и овец и оставили себе столько, сколько им требовалось... Капитан приказал поджечь все дома и все зерно, которого в тех краях было множество, и убивать и брать все, что найдем, так что вскоре более ста пятидесяти домов были охвачены пламенем»8.
Нередко крестьяне вынуждены были принимать «покровительство» капитана или стоящего по соседству гарнизона, за что им приходилось очень дорого платить, но эта непомерная дань почти не уменьшала обрушившихся на них бедствий; человек с оружием в руках, наемник — враг всех и всего, к какой бы партии он ни принадлежал. «Кого бы они ни встретили, — пишет Парижский горожанин, рассказывая о живодерах, завербованных в 1440 г. в войска дофина Людовика, выступившие против короля, — они спрашивали: "Кто идет?" И если этот человек был за них, у него только отнимали все, что было, а если бедняга принадлежал к вражеской партии, его убивали и грабили или уводили в тюрьму, пытали и требовали огромного выкупа, какой никто не мог заплатить. Бандиты убивали кого попало и резали горло кому придется: священникам, причетникам, монахам и послушникам, менестрелям и герольдам, женщинам и детям». Но, продолжает горожанин, после того, как дофин помирился с отцом, солдаты королевской армии оказались еще хуже живодеров...
Все бедствия войны, все несчастья, удручавшие крестьянина, Жан Жювенель дез Юрсен, епископ Бове, изложил в послании Генеральным Штатам, собранным в Блуа в 1433 г.: «Я говорю, что названные преступления совершались не только врагами, но и теми, кто называли себя приверженцами короля и, прикрываясь требованиями дани или как-нибудь еще, хватали мужчин, женщин и малых детей, не разбирая возраста и пола, насиловали женщин и девиц, уводили мужей и отцов на глазах у жен, угоняли кормилиц, бросая на произвол судьбы маленьких детей, которые без еды вскоре умирали, хватали беременных женщин и заковывали их в цепи, и так они разрешались от бремени, и младенец умирал некрещеным, после чего женщину и ребенка бросали в реку, хватали священников, монахов и служителей Церкви, землепашцев и надевали на них "ceps volants" (род железного ошейника) и применяли прочие орудия пытки, били их, отчего иные оставались искалеченными, иные разъярялись и теряли разум, облагали деревни таким образом, что одна бедная деревня должна была платить выкуп в восемь или десять мест (то есть вынуждена платить восьми или десяти разным гарнизонам), а если крестьяне не платили, эти разбойники поджигали деревни и церкви, а если хватали бедных людей, которые не могли заплатить, их множество раз били и бросали в реку, и не оставляли ни коня, ни другого животного, чтобы пахать землю... и, чтобы покончить с этим, скажу, что все так обернулось потому, что в течение тридцати лет или другого долгого времени королевством так плохо управляли, что оно осталось разоренным и безлюдным, и народа против того, что было раньше, не насчитывается и десятой части».
Бегство было последней надеждой крестьян на спасение от сыпавшихся на них бедствий: некоторые прятались в лесах, каменоломнях или пещерах, где вели полудикую жизнь; другие искали убежища в соседних городах, где горожане принимали их не слишком охотно, поскольку беженцы, оказавшиеся у них на содержании, становились тяжкой обузой и усугубляли опасность голода, и без того уже нависшую над городом, отрезанным от питавшей его равнины. Жители Монпелье приютили у себя «бедных людей из Оверни и более далеких краев», но «многие жители нашего города ушли оттуда и отправились жить в арагонский край и другие места, потому что не могли взять на себя такую обузу» Иногда начинался настоящий исход, уводивший в чужие края жителей целого кантона: в окрестностях Кельна прочно обосновались бывшие обитатели восточной части французского королевства, бежавшие от ужасов войны; они не знали немецкого и не могли исповедоваться, но архиепископ попросил папу прислать говорящего по-французски священника, и эта просьба была исполнена.
Случалось, что доведенные до крайности крестьяне сами организовывались в отряды и начинали преследовать бригандов, убивая тех, кто имел неосторожность отбиться от остальных. Знаменитый Табари, о котором пишет Монстреле, собрал «сорок или пятьдесят крестьян, кое-как одетых и вооруженных: у них были старые кольчуги и стеганые куртки, старые топоры, обломки копий с палицами на конце и прочее жалкое снаряжение, с которым они, кто верхом на убогом коне или кобыле, а кто пешком, отправлялись в леса, где были англичане, и устраивали там засады. И когда им удавалось кого-нибудь схватить, этот Табари перерезал им горло, и то же самое он проделывал со всеми, кто держал сторону дофина».
Королевская канцелярия выдала множество грамот о помиловании крестьянам, виновным в том, что отомстили своим всегдашним мучителям: «Поскольку за два года, или около того, множество солдат, наемников и прочих прошли через Марш, где грабили и обирали, и причиняли всевозможные беды, горести и убытки, коих и не перечислить, названный Жоанньен и многие другие из тех же краев, кого прежде ограбили и обобрали эти солдаты и чьих жен истязали и насиловали, придя в крайнее возмущение от всех этих нестерпимых бедствий и горестей, причиненных солдатами; так вот, значит, названный Жоанньен и многие его соседи, коим причинен был ущерб, как уже сказано, вооружились одни мечами, другие палками или еще чем-нибудь, чтобы как-нибудь сопротивляться тем солдатам и чтобы заставить их как можно скорее освободить и покинуть эти края. И затем, в некий день, случайно встретили троих грабителей-разбойников в окрестностях дез Эссара, в том самом графстве Марш...» Один из бандитов был убит во время стычки, двух других крестьяне привели в деревню и там утопили.
Ненависть, двигавшая крестьянами, приводила порой к трагическим ошибкам. Вот один пример. Крестьянин из Сен-Жюст-д'Авре, в Божоле, который остался один у себя дома, когда все остальные жители деревни прятались в укрепленной церкви, услышал стук у дверей. Снаружи оказались два честных солдата, никакие не грабители, которые попросили за плату пустить их переночевать в доме и дать им поесть. Но крестьянин, «вспомнив все горести, поборы, грабежи и пытки, и неисчислимый ущерб», словом, все, что пришлось вытерпеть деревенским жителям, воспользовался тем, что постояльцы уснули, и отправился за подмогой. Пришедшие на помощь соседу крестьяне, разоружив солдат, скрутили их, привязали к коням и вывели из деревни. Там солдатам приказали исповедаться, но они попытались бежать и были жестоко убиты. Для того чтобы скрыть следы преступления, один из крестьян отправился продавать коней в соседний город.
Конечно, не все части королевства одинаково пострадали от войны. В то время как Нормандия, Иль-де-Франс и соседние области в течение полувека почти не знали передышки, другую провинцию — Борделе — опустошение и разорение настигли только на самой последней стадии франко-английского конфликта. Но все-таки не было ни одной местности в стране, которая не получила бы своей доли бедствий, причиненных проходом армии. Некогда плодородные долины были совершенно заброшены, деревни исчезли, границы полей и владений стерлись, крупные города опустели, лишившись жителей (в 1448 г. в Лиможе оставалось всего-навсего пятнадцать человек), дома были разрушены или грозили вот-вот обвалиться. Кое-где под прикрытием крепостных стен, среди общей картины запустения, сохранялись островки возделанной земли. Епископ Лизье Тома Базен, перебирая в своей «Истории Карла VII» воспоминания молодости, изобразил яркую картину Франции, какой она была около 1440 г.: «Во времена Карла VII его королевство из-за непрерывных внутренних и внешних войн, из-за беспечности и лени тех, кто командовал под его началом, из-за отсутствия порядка и воинской дисциплины, из-за жадности и распущенности солдат дошло до такого запустения, что от Луары до Сены и дальше до Соммы, поскольку крестьяне были убиты или вынуждены бежать, не только почти все поля в течение долгих лет оставались невозделанными, но и людей не было, которые могли бы их вспахать, в лучшем случае возделывались лишь несколько клочков земли, расположенных рядом с городами или замками, и виной тому были частые набеги грабителей.
Я сам видел обширные равнины Шампани, Боса, Бри, Гатине, окрестности Шартра, Берри, Мен, Перш, Вексен, как нормандский, так и французский, Ко, Санлис, Суассонне и Валуа до Лана и до Эно совершенно пустынными, одичавшими, заброшенными, безлюдными, заросшими непроходимыми кустарниками и колючками, или же, в тех краях, где хорошо росли деревья, видел, как на месте полей поднялись сплошные леса.
Вся земля, которая только могла быть возделана в эти времена, располагалась внутри стен или сразу за стенами городов, крепостей или замков, достаточно близко для того, чтобы дозорный с верхней площадки башни или угловой сторожевой вышки мог разглядеть приближающихся разбойников. И тогда, зазвонив в колокол или затрубив в рог, или при помощи еще какого-либо другого инструмента, он давал тем, кто трудился в полях или на виноградниках, сигнал уйти под защиту стен. Это было до такой степени обычным и повсеместно распространенным явлением, что волы и лошади, как только их выпрягали из плуга, заслышав сигнал дозорного, тотчас и без всякого провожатого, повинуясь долгой привычке, в страхе неслись в укрытие, где чувствовали себя в безопасности. Даже овцы и свиньи усвоили ту же привычку.
Но поскольку в этих провинциях укрепленные места были редкими и площадь их несоизмерима с общими размерами территории, поскольку множество населенных пунктов были сожжены, разрушены или разорены врагом, эта малость словно бы тайком возделанных вокруг крепостей земель выглядела незначительно и даже ничтожно в сравнении с просторами совершенно заброшенных полей, которые и вовсе некому было обрабатывать».

ГЛАВА II. БЛЕСК И НИЩЕТА ПАРИЖА

I ПАРИЖ ВО ВСЕМ ЕГО ВЕЛИКОЛЕПИИ
Усовершенствование и украшение Парижа. Торговый город: улицы, площади и мосты. Сите. Латинский квартал. Городская администрация: полиция, гигиена и снабжение. Париж и французская королевская власть
Иллюстраторы начала XV в. любили изображать на заднем плане своих миниатюр наиболее характерные детали парижского пейзажа, прорисовывая тонкой кисточкой памятники, составившие славу великого города: Собор Парижской Богоматери, Сен-Шапель, Лувр, — а иногда помещали на картинку их все, искусственно сведя вместе, внутри зубчатой стены, ограждавшей столицу, воздавая тем самым почести несравненному городу, — Paris sin par, — чьим великолепием восхищался весь христианский мир. Примерно тогда же Гильберт Мецский описал Париж в самых восторженных тонах.
Можно сказать, что средневековый Париж достиг своего расцвета в первые годы XV в. Волнения, сотрясавшие город в царствование Иоанна Доброго, не остановили его роста, и эпоха Карла V была отмечена рядом крупных работ и усовершенствований, которые и придали столице тот облик, какой она сохранит до эпохи Возрождения и даже до XVIII в.
Наиболее значительной — поскольку она указывала на постоянное развитие города — из всех работ была постройка новой укрепленной стены на правом берегу реки. Стена, возведенная при Филиппе Августе, не выдержала напора растущей столицы; «за пределами стен», вокруг аббатства Сен-Мартен-де-Шан и Тампля, росли и росли новые кварталы, и в укреплениях — до тех пор открытых только в трех местах — пришлось пробить дополнительные ворота, чтобы облегчить сообщение окраин с центром. Новая стена, заложенная при Карле V, отходила от Сены на уровне нынешнего моста Карузель, описывала более или менее правильный полукруг, следуя очертаниям современных бульваров (где ворота Сен-Дени и Сен-Мартен, датируемые XVII в., напоминают нам теперь о расположении средневековых ворот), и снова возвращалась к реке примерно там, где сейчас стоит мост Аустерлица. Над зубчатой стеной, снаружи защищенной двойным рвом, частично заполненным стоячей водой, на равном расстоянии одна от другой возвышались островерхие башни. Более основательные укрепления, «bastilles», служили для защиты шести ворот: Сент-Оноре, Монмартр, Сен-Дени, Сен-Мартен, Тампль, Сент-Антуан. Наиболее внушительным был укрепленный замок Сент-Антуан, который начали строить в 1370 г.: королевская крепость — склад оружия, а при случае и политическая тюрьма — тяжело нависала над всей восточной частью Парижа, и на верхних площадках ее башен можно было разглядеть грозные очертания военных машин. Поскольку укрепленные стены замка открывались с одной стороны на окружающий стену ров, а с другой — вели в город, обладание этой крепостью обеспечивало тому, кто ее захватит, возможность ввести в Париж свои войска или дать возможность ускользнуть тем, кто оказался запертым внутри. И потому в душах парижан поселилось недоверие к ней.
Совсем другим выглядел Лувр, расположенный на противоположном конце укреплений. Возведенная при Филиппе Августе городская стена в этом месте опиралась на выстроенную по его приказу тяжелую феодальную крепость; но новый Лувр, полностью переделанный Карлом V и оказавшийся теперь внутри городских стен, был на вид совершенно иным. Несмотря на высокие башни с бойницами и окружающую строения стену, новый Лувр, с его многочисленными окнами и декорированными слуховыми окошками на крышах, более походил на дворец. И все же монарх предпочитал жить не в нем, а в отеле Сен-Поль, который Карл V велел построить в квартале Сент-Антуан, неподалеку от Венсеннского леса и дворца, куда время от времени наведывались король и его двор. В подражание государю многие знатные сеньоры строили для себя отели между старыми и новыми укреплениями: отель Турнель, стоящий напротив отеля Сен-Поль на другой стороне улицы Сент-Антуан (в то время самой широкой улицы Парижа), последовательно побывал резиденцией богатой семьи д'Оржемон и герцога Орлеанского, а во времена английского господства в нем поселится регент королевства — герцог Бедфорд.
Значительную часть бывших предместий, слившихся с городом в результате возведения новой стены, занимают религиозные учреждения. На востоке монастырь Целестинцев, расположенный между укрепленным замком Сент-Антуан и отелем Сен-Поль, образовывал великолепный архитектурный ансамбль, возведенный благодаря щедрости Карла V и украшенный стараниями его сына Людовика Орлеанского. Портал церкви, прихожанами которой были придворные, украшали там статуи мудрого короля и его жены, Жанны де Бурбон; внутри церковь была расписана фресками, на которых мать Франсуа Вийона взволнованно созерцала
Нарисованный рай с арфами и лютнями 
И ад, где кипят грешники...
В этом квартале сохранились и обширные незастроенные пространства, служившие местами прогулок и отдыха парижан. Между монастырем Целестинцев и Сеной лежала площадь, куда приходили играть в шары; дальше — «couture Sainte-Catherine», площадка, служившая ристалищем для рыцарских игрищ. Отель Сен-Поль обладал редкой достопримечательностью: королевским «зоопарком», где можно было увидеть всевозможных экзотических зверей и птиц, И потому, несмотря на удаленность от центра Парижа, в квартале Сент-Антуан неизменно царило оживление.
Пейзаж приобретал куда более сельский вид, когда, удалившись от Сены, человек входил в пространство между старыми и новыми укреплениями. Только большие улицы, упиравшиеся в городские ворота, были застроены с обеих сторон почти сплошь; в других же местах оставались обширные «coutures» (засеянные площадки), и особенно много их было в сыром «Marais» (Болоте), пересеченном мелкими ручейками, через которые были переброшены балочные мосты. Каждый раз, как вода в Сене сильно прибывала — а такое случалось в 1414, 1426, 1427, 1432, 1442 гг., — квартал Маре оказывался полностью затопленным, а крепость Тампль — отрезанной от города.
Но чтобы по-настоящему войти в Город, надо было вернуться к Сене, а затем пройти за еще сохранившиеся, хотя и частично разобранные старые укрепления: средневековый Париж — это, собственно, и был расположенный на правом берегу торговый центр «Сите» на острове и Университет на берегу левом. Здесь пустующих пространств почти не оставалось: всего несколько площадей неправильной формы, да и те — с церковными колокольнями и монастырями, с садами при домах богатых горожан и сеньоров. Дома сплошными рядами стояли вдоль узких улиц, перекрывая их нависающими верхними этажами. Внизу помещались лавочки, и их выступающие перед фасадом прилавки еще больше сужали улицы и затрудняли передвижение. Не было ни одного дома, лишенного опознавательного знака: резное изображение святого над входом, яркая деревянная картина или висящее поперек улицы кованое украшение — всем этим компенсировалось отсутствие нумерации домов, потому что именно это позволяло ориентироваться в Париже. Мотивы для вывесок поставляли главным образом Священная история, фауна и флора: «Царь Давид» соседствовал с «Ланью», на «Цветок Лилии» смотрели «Невинноубиенные младенцы», — и уже современники забавлялись разнообразием этих вывесок и потешались над ними. Студенты развлекались тем, что «женили» вывески между собой, сочетая «Четырех сыновей Эмона» с «Тремя дочерьми Дам Симона», а последнему давали в супруги «Девственницу Сен-Жорж»... Они выдумывали церковный обряд, во время которого «Ангел» из Сен-Жерве будет держать «Свечка» с улицы Ферр, и свадебный пир, для приготовления которого воспользуются «Печью Гоклена», «Котлом» от Старой Монеты, «Рашпером» в Мортеллери и «Мехами» из замка Сен-Дени; на стол подадут в виде закуски «Двух Лососей», «Тюрбо» и «Синеротоео Окуня», а в качестве основного блюда — «Тельца», «Двух Баранов», «Каплуна», «Петуха и Курицу»...
Разумеется, наиболее известными были вывески модных таверн и трактиров. Некоторые из них (например, «Сосновая шишка») не выйдут из моды и в XVII в. В произведениях Вийона перечислено множество таких заведений — «Шлем», «Белый конь», «Бочонок», — кабаков, где подавали вино и ячменное пиво, но нельзя было получить никакой еды, за исключением копченой селедки, только разжигавшей жажду.
И, выходя оттуда, пошатываешься, 
А иной раз до того развеселишься. 
Что на глаза наворачиваются слезы 
Крупнее грушевых семечек...
Две широкие улицы, протянувшиеся с севера на юг, улица Сен-Мартен и улица Сен-Дени, которые шли от Сены к одноименным воротам, представляли собой оси торгового Парижа. Более узкие, так сказать — второстепенные улицы, примыкавшие к ним, такие как Кен-кампуа, Труссваш, Рю Уоз, были населены ремесленниками и лавочниками. На улице Ломбардцев собрались итальянские торговцы, до того ловко проворачивавшие денежные операции, что само наименование ломбардца стало синонимом ростовщика. Дальше к востоку, «заключая в себе, — пишет Гильберт Мецский, — большой город», начинался рынок, местоположение которого не изменилось со времен Средневековья; вокруг площади неправильной, как тогда было принято, формы возвышались красивые дома с колоннами; там находился Рынок Шампо, настоящий двухэтажный «большой магазин». «Здесь, — пишет Жан де Жанден, — вы, если есть у вас на то желание и средства, можете купить всевозможные украшения, какие только самое искусное ремесло и самый изобретательный ум наперебой торопятся выдумать, стремясь поскорее удовлетворить все ваши желания...» В нижнем этаже торговали сукнами, шубами, мехами, драгоценными тканями; этажом выше можно было найти любые принадлежности женского убора: венки, чепцы, плетеную тесьму, гребни, перчатки, зеркала, ожерелья и прочее. Кроме того, внутри улиц, прилегающих к площади, существовали специализированные рынки — зерновой, например, или кожевенный — и лавки, торговавшие гончарными изделиями, старьем и разнообразной утварью.
Рыночный квартал становился особенно оживленным в дни, когда королевские ордонансы, то и дело нарушавшиеся, но то и дело и возобновлявшиеся, запрещали заниматься торговлей в других частях города, и купцам следовало нести «каждый товар на особый рынок», с тем чтобы покупателям легче было сравнивать цены и качество.
Весь Париж стекался в этот рыночный квартал; и потому в центре площади, рядом с виселицей, ставили и позорный столб, к которому, всему народу напоказ, привязывали преступников; там же выставляли насаженные на копья головы злодеев, обвиненных в оскорблении величества. Но взгляду зевак предлагались и другие, менее ужасные зрелища: любезные торговки с «Рынка девок» являлись сюда расхваливать свой товар; актеры и дрессировщики животных устраивали там свои подмостки.
Кладбище Невинноубиенных младенцев, примыкавшее к хлебному рынку, тоже было весьма посещаемым местом, и жизнь странным образом смешивалась там с образом смерти. Над входом в церковь герцог Беррийский приказал изваять персонажей «Легенды о трех живых и трех мертвых», а легенда эта рассказывала о встрече троих молодых сеньоров с тремя скелетами, зримо воплощающими то, чем они вскоре станут. Само кладбище представляло собой обширный четырехугольник, окруженный стенами в десять футов высотой; внутри этого замкнутого пространства возвышались несколько больших крестов, кафедра для проповедников и кладбищенская башенка с фонарем, построенная, должно быть, в незапамятные времена, поскольку современники Карла V уже успели забыть о том, для чего она предназначалась, и считали ее склепом некоего гордеца, не пожелавшего, «чтобы псы мочились на его могилу». Земля была покрыта свеженасыпанными холмиками, которые то и дело перекапывали, потому что в этой переполненной трупами земле разложение быстро делало свое дело. И потому, чтобы освободить место для вновь прибывших — а во времена эпидемий трупы свозили сюда сотнями, — могильщики вытаскивали из старых ям лишившиеся плоти скелеты и складывали их грудами на деревянных галереях, расположенных над окружавшими кладбище оссуариями. Эти оссуарии образовывали по всему периметру кладбища нечто вроде крытого клуатра, состоявшего примерно из восьмидесяти арок. В противоположность расположенному внутри ограды кладбищу бедных, здесь находились могилы богатых горожан, украшенные надгробными памятниками, иногда скульптурными. Под каждой галереей были расположены, кроме того, и «домики», где желающие могли отбывать (и отбывали!) добровольное заточение, замуровавшись в них и не имея никакой другой связи с миром, кроме как через узкое зарешеченное окошко. Наконец, именно там была в 1424 г. написана знаменитая фреска — «Пляска смерти» «с надписями, кои должны были тронуть сердца набожных людей».
Кривляющиеся скелеты, увлекающие за собой пап, королей, императоров, епископов, монахов, горожан; груды черепов, возвышающиеся над свежевырытыми могилами, — все в этом месте говорило о смерти, и тем не менее кладбище Невинноубиенных младенцев было настоящей городской площадью: могилы становились прилавками бродячих торговцев, которые, несмотря на запреты, раскладывали там свой нехитрый товар; распутные девицы назначали там любовные свидания; там устраивались даже праздники с великолепными зрели щами, как например охота на оленя при въезде в город молодого короля Генриха VI...
Главной улицей Парижа, по существу, была река Сена. Она тем теснее была связана с жизнью города, что набережные были выложены камнем лишь на нескольких коротких отрезках. Во всех остальных местах к реке плавно спускались откосы берегов, где стояли «дома на воде». Речного порта не существовало вовсе — его роль играл правый берег на всем его протяжении, — но торговая деятельность, связанная с Сеной, была сосредоточена главным образом между Гревской площадью и Шатле. Стоявший на прямоугольной Гревской площади Мезон-о-Пилье, купленный во времена Этьена Марселя парижским прево купцов и эшевенов, стал «приемной для горожан»; Гревская площадь, центр муниципальной жизни, в эпоху Карла VI нередко будет превращаться в подмостки шумных народных собраний. Там толпе показывали с повозки, доставлявшей их к виселице, приговоренных к смертной казни, в особенности тех, чьи преступления сильнее прочих взволновали население города. В обычные же времена по площади взад и вперед сновали грузчики, разгружавшие суда с зерном, лесом и сеном, суетились муниципальные служащие — разного рода мерильщики, контролировавшие движение и взимавшие пошлины.
Ниже по течению высились три квадратные башни Гран Шатле, соединенные высокими укрепленными стенами. Вокруг, а иногда и прилепившись прямо к стенам, теснились лавочки, где торговали самым разным товаром. В частности, там была сосредоточена розничная торговля морской рыбой, которой во время поста потребляли очень много. Напротив располагалась Большая Бойня — бойня и центральный мясной рынок одновременно; в 1413 г. ее разрушили — главным образом из соображений гигиены, поскольку ручьи, куда стекала кровь забитых животных, порой распространяли невыносимый запах, — но между 1418 и 1423 г. она была восстановлена на прежнем месте.
Строительство новых мостов, соединяющих остров Сите с обоими берегами, как и возведение новой городской стены при Карле V, было признаком возрастающей активности города. Вплоть до XIV в. существовал лишь один-единственный способ перебраться с одного берега на другой: через Малый и Большой мосты. В 1380 г. к Малому Мосту прибавился мост Сен-Мишель (на том самом месте, где расположен нынешний мост, который носит это имя). В 1412 г. было решено построить второй мост через большой рукав Сены, а через год Карл VI заложил первый его камень (или, вернее, первую сваю, поскольку мост был деревянным); постройка этого моста, который получит название моста Нотр-Дам, обеспечило отныне двойное сообщение между левым и правым берегами.
По обеим сторонам пролегавших через все эти мосты дорог стояли дома или палатки, служившие лавками. На Большом мосту по одну сторону размещались лавки менял, из-за которых его потом окрестят Мостом Менял, а по другую — лавки ювелиров, где продавали украшения, дароносицы, золотую и серебряную посуду. Реку пересекали, не видя ее; о том, что река все-таки существует, говорил лишь равномерный шум установленных между арками мельниц. На Большом мосту всегда было полным-полно конных, пеших и повозок, и, по словам Гильберт Мецского, там всегда можно было с уверенностью рассчитывать на то, что встретишь «белого монаха и белого коня».
Из островов на Сене два сохранили сельский облик: остров Нотр-Дам и Коровий, где были пастбища и куда на лодках перевозили скот. Остров Сите, как и в прошедшие века, оставался епископским и королевским городом, и два возвышавшихся над ним монументальных сооружения — собор и дворец — являли собой зримое воплощение этой его двойной роли. Собор Парижской Богоматери всей своей тяжестью нависал над заключенным внутри ограды крохотным обнесенным стеной городком с тремя церквями и неправильной формы папертью, заставленной свечными лавочками. Вокруг собора и до самых стен дворца, в том месте, которое стало ядром развития городского строительства, раскинулся старый квартал, пронизанный узкими улочками — Вьей Драпери, Саватери, Рю-о-Февре — и заключавший в себе не менее пятнадцати церквей.
Всю западную часть острова занимал дворец, переставший быть резиденцией государя и сделавшийся, вместе с Парламентом и Счетной палатой, административным центром монархии. Дворец высился на берегу Сены, очертаниями напоминая крепость, с островерхими башнями Консьержери и, на углу Большого Моста, квадратной башней, украшенной «часами», в те времена представлявшими собой единственную редкость такого рода во всем Париже. Из внутреннего двора открывался доступ в Большой Зал, в двух готических нефах которого помещались статуи «всех королей Франции, сидевших на троне до этого дня» (Жан де Жанден); там же можно было увидеть и «мраморный стол», его использовали для праздничного пиршества, который давал каждый из монархов после коронации. Большой Зал был местом встреч адвокатов, прокуроров, тяжущихся, а также зевак, которые переходили оттуда в соседнюю Торговую галерею, где продавали парижские изделия: украшения, безделушки, книги, «чудесно наряженных кукол».
На левый берег можно было перейти либо по мосту Сен-Мишель (его называли еще Новым Мостом, Пти-Шатле), либо по Малому Мосту, упиравшемуся в Пти-Шатле с его «такими толстыми стенами, что по ним вполне могла бы проехать повозка», более того — это позволило разбить на нем прекрасные сады. Кроме того, в Шатле была одна любопытная архитектурная деталь (нечто подобное можно было увидеть в коллеже Бернардинцев). «Это, — рассказывает Гильберт Мецский, — двойная винтовая лестница, устроенная таким образом, что те, кто по ней поднимаются, никоим образом не могут увидеть других, тех, кто спускается». Полтора века спустя это расположение лестницы воспроизвел архитектор, строивший замок Шамбор.
Париж левого берега — Университет — менялся куда медленнее, чем город на правом берегу. Относительный застой объясняется обилием религиозных учреждений и отсутствием заметной торговой деятельности. Выстроенная при Филиппе Августе крепостная стена по-прежнему обозначала в этой стороне границу парижской агломерации. В ней были устроены шесть ворот, начиналась она на том месте, где стоит сейчас мост Турнель, а заканчивалась на берегу Сены, напротив нового Лувра. У самой реки эта стена соединялась с постройками Нельского отеля, усовершенствованного Иоанном Беррийским. Еще ближе к реке, уходя основанием в самую воду, высилась башня Филиппа Амелена, или Нельская башня, рисовавшая в воображении современников Вийона картины чудовищного распутства королевы,
... Приказавшей бросить Буридана 
В мешке в Сену.
С вершины башни или с соседних укреплений можно было разглядеть за зелеными просторами Пре-о-Клер тяжелые очертания аббатства Сен-Жермен-де-Пре, окруженного крепостной стеной.
Поднимаясь вдоль Сены, можно было добраться до прихода Сент-Андре-дез-Ар. Эта церковь принадлежала братству книготорговцев; вокруг нее собрались книжные и букинистические лавки, здесь же продавали пергамента, и сюда приходили за покупками преподаватели и студенты. Здесь по-настоящему начинался Латинский квартал, осью которого стала улица Сен-Жак, Она шла вдоль монастыря тринитариев, где устраивались общие собрания Университета, коллежа Сорбонны, и приводила, уже у самой городской стены, к доминиканскому монастырю, прославленному памятью о Св. Фоме. Другие коллежи — Аркур, Байе, Клюни — выстроились вдоль улицы Арп, которая вела от моста Сен-Мишель к воротам, носившим то же имя; кроме того, были и еще коллежи — Наваррский, Ломбардский, — расположенные на извилистых улицах, упиравшихся в базилику Св. Женевьевы, где студенты, изучавшие искусства, сдавали экзамены.
За стенами, вокруг Сен-Жермен-де-Пре, Нотр-Дам-де-Шан и Сен-Жак-дю-0-Па, далеко разрослись предместья. Считалось, что это еще город, но пейзаж почти везде оставался сельским, и горожане владели на склонах Монпарнаса, которые были украшены несколькими ветряными мельницами, прекрасными виноградниками.
Сколько же жителей насчитывала парижская агломерация в начале XV в. — до того как она была частично разрушена и опустошена войной и ее напастями? Сведениями, предоставленными современниками, вполне можно пренебречь: вряд ли они достоверны, да и очень специфичны. Пересчитывая одних только парижских нищих, Гильберт Мецский называет число восемьдесят тысяч... Парижский горожанин, со своей стороны, насчитывает сотню тысяч жертв эпидемии чумы всего за четыре месяца: с сентября по декабрь 1418 г. Исходя из этого, вероятно, нам следует лучше обратиться к спискам «очагов», составленным в 1328 г., согласно которым в Париже было около шестидесяти тысяч дворов, что соответствует приблизительно тремстам тысячам жителей. Выводы, которые можно сделать из других способов оценки: протяженности застроенной территории (дома в несколько этажей представляли собой исключение из правил) и общих условий снабжения, — не позволяют предположить, будто в эпоху Карла VI это число намного возросло.
Подобная агломерация, единственная в Европе того времени, создавала серьезные проблемы управления, поддержания порядка и обеспечения жителей продовольствием.
Две силы управляли городом (не говоря об отдельных его частях — таких как клуатр Богоматери, коллежи и прочие организации и учреждения, руководителями которых выступали духовные власти): парижский муниципалитет и королевский прево. Муниципалитет, рожденный торговой деятельностью Парижа, возглавлял прево купцов и эшевенов; размещался он в Мезон-о-Пилье на Гревской площади. Но начиная с середины прошедшего века его власти был нанесен серьезный ущерб: воспоминание о восстании горожан под предводительством прево Этьена Марселя заставило Карла V передать часть полномочий муниципалитета королевскому прево. В начале царствования Карла VI муниципалитет, обвиненный в сговоре с фламандскими повстанцами, окончательно утратил независимость; право горожан избирать прево купцов и эшевенов было упразднено, и место прево предоставлялось верному человеку короля. Возможность избирать прево купцов и эшевенов будет восстановлена лишь в 1412 г., но муниципалитет больше не займет того места, какое занимал прежде. Его компетенция и юрисдикция будут ограничиваться экономическими вопросами (наблюдение за цехами, регламентация торговли, контроль за снабжением продовольствием и так далее).
Поддержание порядка, в самом широком смысле слова, было доверено королевскому прево, обосновавшемуся в Шатле. Его полномочия простирались очень далеко, поскольку касались всего, что было связано с безопасностью и гигиеной столицы. Сюда входили обеспечение порядка на улицах, контроль за общественными местами и тавернами, уборка парижских улиц. Исполнять трудоемкие обязанности королевскому прево помогали его многочисленные помощники, под его началом. были патрульные сержанты, разделенные на две группы: конный патруль, осуществлявший свою деятельность на всей подведомственной прево территории, то есть и за городскими стенами; и пеший патруль, представлявший собою собственно парижскую полицию. Форменной одежды у сержантов не было, но как эмблему своей должности они носили при себе секиру. Кроме того, существовали «сержанты дюжины», составлявшие личную охрану прево.
Прево и в самом деле был лицом значительным, поскольку к его административным полномочиям прибавлялась еще и судебная власть. Шатле сочетал в себе суд двух инстанций: гражданский суд «первой инстанции», разбиравший дела, в которых речь шла о суммах не превышавших двадцать ливров; и уголовный суд, перед которым представали преступники и злодеи, задержанные патрульными сержантами. В башнях Шатле, на разных этажах, в том числе и в подвалах, располагались тюремные камеры с выразительными названиями: Смерть, Каменный Мешок, Колодец, а также (понимай иносказательно!) Рай. Условия жизни в этих камерах были весьма различными в зависимости от звания заключенного и средств, которыми он располагал, поскольку тюремщик получал плату за исполнение своих обязанностей непосредственно от узников. Наиболее обеспеченные могли добиться смягчения своей участи и даже заказывать обеды, которые доставлялись в тюрьму извне.
Прево, как уже говорилось выше, должен был также следить за чистотой улиц и общественной гигиеной, в чем ему помогали дорожные смотрители. И, право, не таким уж легким делом было обеспечить большому городу хотя бы минимальную чистоту! Помои в те времена, как, кстати, и впоследствии, выливались в ручьи, бежавшие посреди улиц, туда же сваливали всевозможные отбросы. Сена с ее мелкими парижскими притоками, менильмонтанским ручьем и Бьевром, заменяла канализационную систему. В жаркую погоду тошнотворный запах заполнял улицы и проникал в дома. И все же для того, чтобы как-то помочь делу и изменить ситуацию, предпринимались большие усилия. Карл V и его преемник множили предписания, связанные с гигиеническими мерами: запрет выливать воду из окон домов, не прокричав предварительно трижды: «Берегись воды!»; запрет выбрасывать мусор на улицы или в Сену; запрет откармливать свиней в городе (исключение делалось для свиней Сен-Антуана, которые носили на шее колокольчик и способствовали очистке улиц, поедая нечистоты); приказ жителям города самим подметать улицу перед дверью и вывозить мусор за городскую стену в сообща нанятых домовладельцами повозках. Кроме того, на правом берегу были проложены или приспособлены несколько отрезков сточных канав, которые уносили грязную воду к менильмонтанскому ручью или в ров, вырытый за городской стеной.
Со времен Филиппа Августа вода из Бельвиля и из Пре-Сен-Жерве в Лувр и к городским источникам шла по двум акведукам. Но часть этой воды забирали себе знатные сеньоры, которые отводили ее в свои отели, отнимая таким образом у остального населения. И потребовался особый королевский ордонанас, согласно которому привилегия получать воду с доставкой на дом оставалась только за принцами, а все устроенные без разрешения отрезки водопровода следовало уничтожить. Так что большинству парижан приходилось брать воду из источников; их число — может быть, около двадцати — представляется весьма незначительным в сравнении с общей численностью городского населения, но к ним следует прибавить еще и колодцы (вот они, вырытые во дворах городских домов и на некоторых перекрестках, были, скорее всего, довольно многочисленны). В любое время дня длинные очереди хозяек или служанок ждали возможности наполнить ведра и кувшины. Наконец, водоносы — которым запрещено было брать воду из источников — черпали воду из Сены и разносили ее по домам.
Несмотря на то что вода была редкостью, существовало довольно много публичных бань: должно быть, к началу XV в. их насчитывалось около тридцати (в домах состоятельных горожан, не говоря уж об отелях принцев, были многочисленные ванные комнаты); правда, банные заведения иной раз служили местом свиданий, и посещение их сурово порицалось моралистами и проповедниками.
Отель Дьё, госпиталь, выстроенный на берегу Сены, напротив собора Парижской Богоматери, располагал в начале XV в. тысячей коек для больных, за которыми ухаживали восемьдесят служителей. Там давали приют не только больным, но также и увечным, старикам, роженицам, брошенным детям. Смерть уносила многих, и состав пациентов или, точнее, обитателей быстро менялся: если верить письму папы Евгения II, в течение 1418 г. в Отель Дьё умерли около тридцати тысяч человек (правда, на тот год пришлась эпидемия); и даже если это число было сильно завышено, оно все-таки дает представление о том, каким бедствием могла обернуться болезнь, против которой существовали лишь самые несовершенные предупредительные меры. Во время эпидемий или «мора» смертность достигала чудовищных цифр; погребальные процессии теснились у кладбищенских ворот, и могильщики едва успевали «присыпать» тонким слоем земли сваленные в кучу трупы. Из-за неумолкавшего звона колоколов над городом нависало тревожное ожидание близкой смерти, до такой степени тягостное, что иногда похоронный звон запрещали, чтобы избежать паники.
Прокормить такой город, как Париж, также была проблема отнюдь не из легких, если вспомнить о том, как мало в то время существовало транспортных средств и как медленно они передвигались. И потому город стремился оставаться в тесном контакте с окружавшими его деревнями, которые могли предоставить ему столько провизии, сколько необходимо, по крайней мере хотя бы просто для выживания. Однако в радиусе двух километров, считая от городской стены, действовало право реквизиции в пользу короля и его слуг. Но кроме того, значительная часть пригодных для возделывания земель, лежавших у самых ворот города, принадлежала парижским жителям, под чьим надзором она и обрабатывалась. В особенности это относилось к виноградникам — их было еще очень много на холмах в окрестностях Парижа. Наиболее именитые горожане гордились тем, что производят собственные вина, и, когда наступало время сбора винограда, непременно отправлялись сами присматривать за рабочими — по большей части поденщиками из Парижа, — приходившими исключительно ради сбора урожая. И тогда на ведущих в город дорогах царило непривычное оживление, а у ворот, где ставили свои столы сборщики налогов, проверявшие нагруженные чанами повозки, можно было застрять в «пробке». В противовес налогу на вино существовала привилегия, которой обладал каждый горожанин: самому продавать свое вино в собственном доме, не превращаясь при этом в трактирщика.
Но одних предместий оказывалось явно недостаточно для того, чтобы обеспечить нормальное снабжение города продовольствием. Конечно, предместья поставляли в столицу овощи, фрукты, молоко и яйца, а также, наверное, часть скота. Однако наибольший объем съестных припасов и всевозможных товаров прибывал в Париж водным путем — по Сене, — и сохранившиеся от начала XV в. документы, где приведены расценки за право провоза товаров, недвусмысленно показывают, что список областей, снабжавших в то время Париж, был более чем обширным Помимо французских вин (из Оксера, Бона, Сен-Пурсена) в перечне можно найти греческие и испанские вина; среди облагаемых налогом товаров названы испанские виноград и фиги, инжир с Мелиты (Мальты), кожа из Ирландии, Шотландии, Севильи и Португалии; английская, шотландская и ирландская  шерсть. Среди товаров повседневного спроса, перечисленных без указания происхождения и, несомненно, составлявших значительный объем перевозок, названы селедка, соль, ореховое и оливковое масло, мед, сливочное масло, сало, топливо: дрова и каменный уголь; и, наконец, шкурки и меха: кошка, лисица, белка (торговля этим мехом, должно быть, велась с размахом, судя по умеренности пошлины: десять денье за тысячу...).
Зерно, прибывавшее водным путем, выгружали в Гревском порту и продавали либо тут же, на месте, либо на двух других зерновых рынках, один из которых был; расположен на центральном рынке, другой — в еврейском квартале. Мололи полученное таким образом зерно в самом Париже, где на берегах реки или под мостами размещалось около шестидесяти мельниц. Что же касается потребления мяса и рыбы, оно уже в те времена казалось непомерным: «Парижский хозяин», оценивая Общее количество голов скота, ежегодно поставляемого в Париж, говорит о 30000 быков, 188000 баранов, 30000 свиней и 19000 телят. Цифры, приведенные Гильбертом Мецским, не так уж расходятся с названными выше (за исключением крупного рогатого скота): ,12000 быков, 31000 свиней и 26000 телят. Что же касается рыбы, то «в Париже полным-полно морской рыбы свежего улова, и сушеной, и соленой и с душком, и свежей и соленой макрели, больших и маленьких скатов, как свежих, так и с душком, и каждый день они прибывают в таком огромном количестве, что и .сосчитать невозможно...»
   Торговля рыбой была сосредоточена вокруг Шатле; там же, как мы уже знаем, находилась и Большая Бойня, где объединились 32 мясника, которые в среднем продавали еженедельно — опять-таки по сведениям «Парижского хозяина» — 40 быков, 1900 баранов, 440 поросят и 200 телят. Торговля мясом, хотя и в меньшем Объеме, велась также в других парижских кварталах: из исторических источников известны мясные лавки Сен-Женевьев, Сен-Мартен, Тампль, Паперти Нотр-Дам, Сен-Жерве. В общей сложности Париж еженедельно съедал более 3000 баранов, 500 быков, 300 телят и 600 свиней — и ведь только «простой народ»! Сюда нужно прибавить еще и то, что требовалось на прокорм королю, королеве и прочим знатным сеньорам.
И тут надо заметить, что еженедельные потребности королевского дворца и домов сеньоров представляли собой весьма заметную величину пропорционально к общему потреблению мяса в столице. Для одного только отеля короля требовалось 120 баранов, 16 быков, 16 телят, 12 свиней и 200 «lards» (имеется в виду копченая свинина), и, помимо всего этого, не стоит забывать, что знатные господа чрезвычайно любили птицу и дичь: в отель короля каждую неделю доставлялось по 600 кур, 200 пар голубей, пятьдесят козлят и пятьдесят гусят; для отеля королевы требовалось лишь немногим меньше. За столом у герцога Беррийского каждое воскресенье или каждый праздничный день съедали по три быка, тридцать баранов, сто шестьдесят куропаток и столько же зайцев, да другие дома принцев не отставали по части обжорства.
Мы понимаем, до какой степени активность жизни Парижа зависела от пребывания там короля и двора. Продолжительное отсутствие государя и принцев не только влекло за собой застой в производстве предметов роскоши, но также и чувствительно замедляло общий ход торговли. Ремесленники и лавочники в таких случаях принимались жаловаться и громогласно требовать возвращения государя:
И когда же только король вернется
Из Лангедока? Он слишком там задержался.
Нет в Париже ни одного работника, который о нем не плакал бы, 
Потому что делать нечего. Каждый в недоумении 
Спрашивает, когда же настанет время, день и час, 
И наш король возвратится в Париж?
В Париже все стоило дороже, чем в других местах, причем настолько дороже, что Карл V, по словам Кристины Пизанской, планировал вырыть канал, который соединил бы Луару с Сеной, чтобы в столицу начали прибывать товары, продававшиеся по куда более низким ценам в Орлеане и Турени. Впрочем, в действенности предлагаемого средства можно усомниться: дороговизна жизни, скорее всего, в меньшей степени являлась следствием все возраставших транспортных расходов, чем естественным результатом пребывания государя, роскоши, в которой жило его окружение, блестящего образа жизни, который вели не только знатные господа, но и часть наиболее зажиточных горожан. Именно плата за это парижское великолепие и побудила Эсташа Дешана написать:
Сей град всех превзошел красой своею,
На многоводной Сене заложен,
В нем вольно мудрецу и грамотею,
Лесов, лугов, садов исполнен он.
Нет града, чтоб, как он, вас брал в полон
Изяществом угара -
Всех чужестранцев опьяняет чара.
Красой и живостью пленяют лица.
Как отказаться от такого дара?
Ничто, ничто с Парижем не сравнится.

II. СМУТНОЕ ВРЕМЯ
Население Парижа, революционная сила. Обращение к общественному мнению и народные «дни». Террор и надзор полиции. Осажденный город. Голод и дороговизна жизни. Колебание монеты и его последствия для общества. Народные праздники и гулянья. Возрождение Парижа.
Полному восхищения образу Парижа, созданному Эсташем Дешаном и Гильбертом Мецским, «Дневник Парижского горожанина» несколько лет спустя противопоставил совершенно иную, куда более сумрачную картину В течение тридцати лет, между 1407 и 1437 г... столица Франции жила в атмосфере мятежа и гражданской войны, городу пришлось узнать длинную череду запретов, изгнаний, казней, народных «дней», избиений и убийств.
Париж был главной ставкой в борьбе, которую вели между собой арманьяки и бургиньоны. Между 1405 ч 1418 г. столица трижды переходила из рук в руки:
следом за диктатурой бургиньонов и Кабоша настал период арманьякского «террора», которому в 1418 г. положило конец «внезапное нападение», в результате которого город вновь перешел к бургиньонам. Затем. после подписания договора в Труа, начался период английского господства, продолжавшийся до 1437 г., когда Карл VII вернулся наконец туда, где положено находиться государю.
Но Парижу досталась не только пассивная роль в борьбе партий: его население стало главным действующим лицом драмы, которая разыгрывалась в то время, и именно вмешательство горожан придало конфликту враждующих феодальных группировок вид социальной войны. В самом деле: внутри парижского населения бок о бок существовали весьма разнообразные элементы, чьи интересы были прямо противоположны. Здесь были «должностные лица», занятые в различных службах монархического управления и — как по традиции, так и благодаря принадлежности своей к определенному сословию — поддерживавшие порядок и законность. Здесь были знатные сеньоры с их феодальным окружением и толпами слуг, заполнявшими их отели. А кроме них — ученые, считавшие себя облеченными миссией нравственного руководства и желавшие навязывать свое мнение при решении встававших перед государством серьезных вопросов, и, наконец, весь трудящийся люд: торговцы, мастера и подмастерья, уровень жизни которых сильно разнился.
Но иногда все эти разнородные элементы ухитрялись объединяться в приливе общего недовольства. Плохое управление королевством, непомерные расходы, из-за которых население облагали все более и более тяжкими поборами, денежные изменения, сказывавшиеся на торговых сделках, — все это затрагивало интересы многих, в том числе и ремесленников, и горожан. Во времена диктатуры кабошьенов мы увидим, как городские верхи и Университет, опираясь на народные массы, станут добиваться реформ. Но, как правило, образ мыслей и чаяния разных «классов» были прямо противоположны, союз между принадлежавшими к высшей буржуазии «royetaux de grandeur» и живущими трудом своих рук подмастерьями не мог быть прочным. И действительно: представители буржуазии, равно как и университетские «интеллектуалы», очень скоро испугались разгула народной ярости, когда бурно выплеснулись наружу скопившиеся за годы зависть и социальная озлобленность.
В течение двадцати лет главными борцами за народное дело выступали мясники, игравшие роль, несопоставимую с их численностью, но объяснявшуюся совершенно особым положением, которое они занимали в цеховом мире. Мастера-мясники, объединявшиеся в два цеха, Большую Бойню и Бойню Сент-Женевьев, не входили в «шесть корпораций», составлявших буржуазную аристократию начала XV в. Хотя богатство и образ жизни, который они вели, несомненно, давали основания причислить их к самой верхушке зажиточных горожан, однако природа их ремесла (которым они в принципе должны были заниматься собственноручно) перемещало их, если говорить об их положении в связи с нравственным смыслом деяний, на куда более низкую ступень, сближая с простонародьем. С ними были связаны множество забойщиков скота, живодеров, жестоких людей, привыкших к виду крови, — из этой среды впоследствии выйдут главари народных восстаний. Именем одного из них, Кабоша, будет названа демагогическая диктатура, просуществовавшая с 1410 по 1413 г.
Парижское население представляло собой силу тем более грозную, что оно было организованным с военной точки зрения: жители каждого квартала были объединены в «десятки» и «полусотни» под командованием «квартальных», «десятников» и «пятидесятников». Во главе этого народного ополчения стоял «капитан города» («capitaine de la ville»), в чьи обязанности входило обеспечение безопасности столицы и организация ее защиты во времена внутренней или внешней опасности. В такие периоды горожанам предписывалось держать в домах запас воды (на случай пожара) и с наступлением темноты зажигать у ворот фонарь; кроме того, различные ремесленные корпорации должны были поочередно патрулировать улицы и городские укрепления. Одно из средств обороны особенно нравилось парижскому люду: цепи, которые на ночь протягивали поперек улиц, чтобы помешать вооруженному войску быстро развернуться в столице. Но в случае народных волнений те же цепи можно было использовать и в качестве «баррикад», и потому после восстания майотенов, случившегося в начале царствования Карла VI, королевская власть предпочла отнять у городского населения привилегию ими пользоваться; но в 1405 г. она будет возвращена парижанам герцогом Бургундским. А потом арманьяки, сделавшись хозяевами Парижа, снова отнимут у горожан излюбленное народом право на протягивание цепей поперек улиц, и оно будет возвращено им только в 1418 г.
Итак, в Париже существовали элементы «уличного войска», к чьей помощи можно было прибегнуть для того, чтобы угрозой и силой подкрепить определенные требования, но это «уличное войско» крайне трудно было обуздать и успокоить после того, как оно расходилось вовсю. Группировкам, оспаривавшим друг у друга власть, необходимо было обеспечить себе материальную и моральную поддержку Парижа. И потому в эти беспокойные годы с той и другой стороны то и дело раздавались «призывы к общественному мнению» в виде манифестов, памфлетов, объявлений и даже проповедей.
Бургундский герцог Иоанн Бесстрашный умел особенно ловко управлять общественным мнением: именно он дважды возвращал «цепи» народу Парижа. Кроме того, заботясь о сохранении собственной популярности у мясников, он присылал руководителям корпорации бочки с вином из своих бонских виноградников, а в 1412 г. пешком следовал за гробом одного из мастеров Большой Бойни, Жиля Легуа. Не менее почтительно он вел себя с преподавателями Университета, подчеркивая, что относится к ним с величайшим уважением, и предлагая им высказывать свои мнения по поводу планов правительственных реформ. Кампания, которую Иоанн Бесстрашный вел против Людовика Орлеанского, обвиняя его и клевеща на него, достигла наконец своего пика: в один прекрасный день Иоанн Бесстрашный приказал убить своего кузена, а затем попытался оправдать свое преступление на ассамблее в отеле Сен-Поль перед королевскими служащими и представителями Университета, которым пришлось выслушать длинную обвинительную речь метра Жана Пти, возложившего на жертву ответственность за все свалившиеся на королевство беды и несчастья.
Представители другой партии старались склонить общественное мнение на свою сторону теми же методами. Через несколько недель после ассамблеи в отеле Сен-Поль другой университетский магистр по настоянию вдовы убитого, Валентины Висконти, прибывшей в Париж в сопровождении облаченной в траур свиты, опроверг выдвинутые Жаном Пти обвинения. Каждый старался свалить на противника ответственность за развязывание военных действий или провал мирных переговоров. Обвинители не пощадили даже самого короля и его ближайшее окружение: во время диктатуры кабошьенов на дверях церквей вывешивались клеветнические пасквили, и после возвращения арманьяков советники короля сочли необходимым на них ответить. Народ звуками трубы сзывали на городские площади, и глашатай зачитывал королевские грамоты, текст которых впоследствии вывешивался на порталах: «Мы желаем, чтобы истина сказанных раньше вещей была известна всем и каждому, желаем избежать всяческих ошибок и неразумных чаяний, которые могли бы с различными целями и намерениями ввести в заблуждение человеческие сердца...» За этим предисловием следовал подогнанный под потребности арманьякской пропаганды рассказ о событиях, которыми была отмечена бургиньонская диктатура.
Существует верный способ завоевать симпатии народа: пообещать ему упразднить налоги. Но совершенно очевидно, что к этому способу может прибегнуть лишь тот, кто в данный момент не облечен ни ответственностью, ни властью. В 1417 г. — в то время как Париж находился в руках его противников — Иоанн Бесстрашный обратился к главным городам государства с манифестом (а тайные эмиссары распространяли экземпляры этого манифеста в самой столице), обещая всем, кто его поддержит, «что отныне они не будут платить податей, пошлин, налогов, налога на соль, ни какой-либо другой дани, как того требует благородное имя Франции». Другой действенный способ затронуть общественное мнение: пустить слух, приписывающий партии противника самые чудовищные — и иногда самые невероятные — планы. Этот способ тоже использовали достаточно активно. Так, в 1413 г., к тому моменту, когда население Парижа уже устало от господства кабошьенов и жаждало восстановления мира между обеими партиями, кабошьены начали кампанию против соглашения с арманьяками, «поскольку арманьяки, не считаясь с желаниями парижан, поступят, как им будет угодно... Хорошо известно, — пишет сочувствующий бургиньонам Парижский горожанин, — что они всегда будут хотеть разрушения славного города Парижа и уничтожения его жителей». Несколькими годами позже бургиньоны распустили слух, будто их противники готовят массовую резню населения, и натаскали к себе все полотно, какое только смогли найти, чтобы сделать из него мешки, в которых собираются топить в Сене парижских женщин. Для того чтобы придать достоверности этой выдумке, были прибавлены «точные» детали:
«Всем, кто не должен был умереть, следовало вывесить на доме черный щит с красным крестом...»
Подобные слухи, способствовавшие тому, что немедленно возникала паника, стали причиной нескольких наиболее кровавых «дней» той эпохи: в 1418 г., сразу после возвращения бургиньонов, распространился слух о том, что арманьяки вот-вот попытаются отбить столицу при помощи оружия. Тотчас же улицы заполнила вооруженная толпа. Поднять тревогу не удалось, но в толпу был брошен приказ, тот самый, который будет еще раздаваться и в другие революционные эпохи: необходимо покончить с «внутренними врагами», которые плетут заговоры даже в тюрьмах, куда их заточили! Народ, поначалу бросившийся к укреплениям, отхлынул к королевскому дворцу, где были заперты некоторые арманьякские предводители, несколькими днями раньше захваченные в плен. «Они распалились сверх всякой меры, снесли двери, разбили замки и в полночь, войдя в темницы этого дворца, принялись кричать во все горло: "Убейте, убейте этих псов, предателей-арманьяков" и "От Бога отрекаюсь, если хоть один сегодня ночью останется в живых!"». Затем толпа направилась в другие тюрьмы, в Пти Шатле, Гран Шатле, Фор-л'Эвек, Сен-Маглуар, Тампль, убивая без разбору всех, кто там находился, «в том числе и многих попавших туда из-за судебного разбирательства или за долги, хотя они и держали сторону Бургундии», — пишет Монстреле. Власти тщетно пытались положить конец резне: «Когда (королевский) прево увидел, до чего они распалились... он прекратил взывать к разуму, жалости или справедливости и просто сказал им: «Делайте что хотите, друзья мои...»
Несколько недель спустя волнения разгорелись еще с большей силой, подогреваемые озлоблением, вызванным дороговизной жизни (Париж в то время был наглухо окружен арманьяками, препятствовавшими подвозу продовольствия). Народ с оружием в руках двинулся в Шатле, узники которого, догадавшись о том, какая участь их ожидает, попытались сопротивляться и стали бросать в нападавших камни и черепицу. Но осаждавшие тюрьму взобрались по лестницам на стены, узников со стены побросали на мостовую, где и прикончили. Затем волна народа хлынула к укрепленному замку Сент-Антуан. Герцог Бургундский, которого известили о происходящем, попытался утихомирить мятежников, но у него ничего не вышло. Толпа потребовала выдать всех узников, чтобы под надежной охраной препроводить их в Шатле, «потому что, говорили они, тех, кого помещают в этот замок (Бастилию), потом всегда освобождают за деньги, а после выпускают наружу через поля, и они творят еще больше зла, чем прежде». Герцог согласился выдать заключенных — при условии, что им будет гарантирована жизнь, но когда сопровождавшее их войско добралось до Шатле, крепость была окружена толпой, и «у них сил недоставало спасти узников, и сами они покрылись ранами». Охота на арманьяков продолжалась всю следующую ночь, и улицы к утру оказались завалены трупами.
Должно быть, подобные дни были исключением, но все же они показывают, в состоянии какого постоянного напряжения жило население Парижа, и высвечивают многочисленные раздражающие факторы, в конце концов приводившие к этим кровавым сценам. К числу таких факторов относились дороговизна жизни, угроза голода, полное прекращение дел, ненависть простого народа к тем, «у кого водятся деньги» и кто благодаря этому может избежать наказания, наконец, патриотизм, который при одном только упоминании о предательстве возбуждал толпу и толкал ее на худшие крайности.
Это состояние напряжения поддерживалось системой террористической диктатуры, которая в течение почти двух десятков лет тяготела над Парижем. Бургиньоны и арманьяки, поочередно овладевавшие столицей, прибегали к одним и тем же методам правления, только с более демагогическими тенденциями у бургиньонов, чьими главными союзниками были мясники и их приспешники. Побежденного противника не щадили, и каждая «перемена большинства» приводила к одним и тем же последствиям: смещение с должностей и назначение на все важные посты — в превотстве, военном правительстве города, канцелярии, — «надежных» (читай — «своих»!) людей, в то время как занимавшие их накануне люди бывали осуждены, приговорены, казнены, если только им не удавалось ускользнуть. После возвращения арманьяков в 1414 г. «те, кто был приближен к королевскому правлению и управлению добрым городом Парижем... одни бежали во Фландрию, другие в заморскую Империю... но почитали себя очень счастливыми, если могли бежать как бродяги, или пажи, или конюхи, или еще каким-нибудь таким способом»7. Для того чтобы беглецы не могли оставить в городе сообщников, их жены были изгнаны из столицы и под надежной охраной препровождены в местности, подчинявшиеся армань-якам. Надо отметить, что при этом жене не давали разрешения присоединиться к мужу.
Тех, кому бежать не удалось, ждал скорый суд победителей. В статьях обвинений — всегда одних и тех же и всегда одинаково способных возмутить общественное мнение — недостатка не было: растрата государственных средств, хищения, заговор с целью сдать город врагу и способствовать его разорению. Казнь превращалась в настоящее представление, устроенное с целью доставить народу удовольствие видеть, как вчерашних его хозяев, все еще украшенных знаками отличия, везут в повозке к месту пыток. Жан де Монтегю сделался очень непопулярным из-за своего слишком быстрого обогащения, непомерных расходов и постройки роскошного отеля в Орсе и стал первой жертвой бургиньонского террора в 1409 г.
«Где же Монтегю мог взять 
Средства, чтобы сюда вложить?..» - 
спрашивалось в сатирическом куплете, появившемся за несколько лет до того. А когда Монтегю схватили и пытали, он признался во всем, в чем его обвиняли, и даже признал, что старался при помощи колдовства умертвить короля. К месту казни его доставили на телеге, на которой было установлено некое подобие трона, а впереди шли два трубача. Приговоренному пришлось облачиться в парадный костюм мажордома королевского двора, наполовину белый, наполовину красный упланд, а на ногах у него были золотые шпоры.
Подобным же церемониалом, но на этот раз во времена арманьякского террора, сопровождался «провоз» по Парижу Никола д’Оржемона, обвинявшегося в заговоре с целью возвращения бургиньонов в столицу. «Одетый в длинный фиолетовый плащ и такую же шляпу», он был вместе с двумя сообщниками, университетским магистром и бывшим эшевеном, привезен на телеге на рыночную площадь. Сообщников обезглавили у него на глазах, сам же он благодаря своему духовному званию казни избежал, но закончил свои дни в тюрьме.
Казни тех, кто вызвал в народе особенно сильное негодование, особенно старались сделать публичными: Коллине де Пюизе, отдавший арманьякам мост Сен-Клу (от которого в значительной степени зависело снабжение Парижа продовольствием), был обезглавлен на рыночной площади, затем его тело разрубили на части, все четыре конечности прибили к главным воротам города, обрубок тела повесили на монфоконской виселице, а голова, насаженная на пику, осталась на рыночной площади, выставленная на всеобщее обозрение.
В эти трагические годы недели не проходило без того, чтобы кого-нибудь не казнили; осужденных, нередко под крики толпы, провозили по городу, и это становилось чем-то вроде уличного представления. Иногда на монфоконской виселице болталось по три десятка тел, над которыми кружили хищные птицы. При каждой смене власти к казням людей, приговоренных судом, прибавлялись скорые расправы и массовые убийства, когда жертвами становился каждый, кто попал под горячую руку. Во время великого кабошьенского террора достаточно было, по словам Жювенеля дез Юрсена, крикнуть: «Вот арманьяк!», чтобы несчастного, на которого таким образом указали, убили на месте.
Именно потому население города всякий раз спешило наглядно продемонстрировать свою, по крайней мере, внешнюю лояльность к сегодняшним хозяевам и украсить себя их эмблемами. Четыре раза за семь лет, между 1411 и 1418 г., Париж менял внешность: в октябре 1411 г. парижане украсили себя андреевским крестом, эмблемой герцога Бургундского, чья популярность к тому времени достигла предела, «и не прошло и пятнадцати дней, как в Париже насчитывалось не меньше сотни тысяч человек, взрослых и детей, помеченных этим знаком, потому что никто не мог без него покинуть Париж». Доходило даже до того, что этим знаком украшали статуи святых, и некоторые священники, совершая богослужение, вместо литургического крестного знамения осеняли себя жестом, повторявшим очертания андреевского креста. Несколько месяцев спустя мясники, правившие посредством террора, заменили бургиньонский крест белым колпаком, эмблемой Парижа, и заставили короля и дофина надеть на головы белые капюшоны, «и месяц еще не кончился, а в Париже их уже стало такое множество, что других капюшонов вы и не видели, и белые носили и служители церкви, и придворные дамы, и торговки, продававшие съестное». Но вот с господством кабошьенов было покончено, и произошла новая перемена: теперь всякий торопился облачиться в фиолетовый плащ с белым крестом, указывавший на принадлежность к партии арманьяков. Эти плащи исчезнут, как будто их и не было в 1418 г., когда вместе с бургиньонами вернется андреевский крест.
Эти внешние признаки сочувствия той или иной партии, явно вызванные страхом, внушали очередным правителям очень слабое доверие, — особенно арманьякам, знавшим о том, что парижская буржуазия на самом деле преданна бургиньонам. И потому в городе вовсю развернулся полицейский шпионаж, в особенности в кабаках или на праздниках, где вино порой толкало на неосторожные признания. Расследование, проведенное по делу о заговоре д’Оржемона, показало, что тайные сборища устраивались под видом семейных обедов, свадебных пиров или пирушек братств. И потому королевским ордонансом вплоть до особого распоряжения были запрещены «любые собрания братств и все прочие большие собрания». Свадебные пиры разрешили при одном условии: «чтобы никто ни о чем не мог сговориться», но и такие семейные торжества можно было устраивать лишь при участии комиссаров и королевских сержантов, приглашенных «за счет новобрачной», — уточняет Парижский горожанин". Доносы и оговоры подозрительных людей поощрялись, доносчику причиталась четверть конфискованного имущества. Особенно доставалось — под предлогом требований гигиены — мясникам, на которых лежало клеймо воспоминания о жестокости Кабоша и его шайки, а Большую Бойню возле Шатле, ссылаясь на дурные запахи, которые из нее исходили, власти вообще приказали разрушить. Наконец, население Парижа было полностью разоружено: у него отняли право на использование пресловутых «цепей», и все, у кого были оружие, доспехи или боевое снаряжение, обязаны были, под страхом виселицы, сдать все это в Бастилию. Больше того, парижанам запрещено было держать на окнах домов «ларцы, а также горшки, или заплечные корзины, или бутылки» — словом, на окнах домов не должно было находиться ничего такого, что могло бы стать импровизированным снарядом в уличных боях. «И не нашлось ни одного человека, — пишет наш Горожанин, — который осмелился бы носить при себе нож и не оказался бы в тюрьме».
К внутренней тирании присоединилась внешняя угроза. В течение тридцати лет в Париже сохранялась атмосфера осажденного города. Те, кого победа партии противника выгнала из столицы, старались снова завоевать город или добиться того же разультата при помощи голода, отрезав его от источников продовольствия. Сражаясь против внешнего врага, хозяева Парижа умножали меры бдительности и безопасности. Городские укрепления и рвы под наблюдением квартальных приводились в порядок; на стенах были размещены артиллерийские орудия, приготовлены запасы камней на случай возможного штурма. Когда становилось известно о том, что приближается вражеское войско, горожанам предписывалось участвовать в ночных и дневных патрулях, а к воротам приставляли усиленную охрану. Но, несмотря на все меры предосторожности, городские ворота все-таки оставались самым слабым местом обороны: внезапное нападение или предательство (вроде того, что открыло в 1418 г. бургиньонам ворота Сен-Клу) могло отдать столицу Франции в руки врага. И потому правительство, не довольствуясь частой сменой замков и ключей, принимало радикальные меры: ворота, которые считались трудными для обороны, замуровывали, к величайшему негодованию жителей квартала, вынужденных после подобной превентивной меры делать огромный крюк для того, чтобы попасть в ближайшее предместье или соседнюю деревню. Так, ворота Сен-Мартен оставались наглухо замурованными с 1405 по 1422 г. — с коротким перерывом, когда между 1414 и 1416 г. их ненадолго открыли. И когда в 1422 г. жители квартала Сен-Мартен добились от английского правительства, в то время распоряжавшегося в Париже, разрешения на то, чтобы предыдущие шесть лет не существовавшие эти злосчастные ворота были опять размурованы, — причем все расходы они взяли на себя, — это событие превратилось в великий праздник. Ремесленники, буржуа и даже духовные лица взялись за дело, каждый десяток поочередно приходил поработать, притащив с собой множество лопат, мотыг, простых и заплечных корзин. Трудились все настолько вдохновенно, что работы были закончены на семь недель раньше, чем предполагалось. Когда ворота были открыты и движение восстановилось, парижане хлынули туда толпой, ради одного только удовольствия снова выйти за укрепления... Однако, к величайшему всеобщему сожалению, уже в сентябре следующего года из-за усиления внешней угрозы ворота снова пришлось закрыть. В тот раз их закрыли всего на четыре месяца, но, когда в 1429 г. Париж был осажден войсками Жанны д'Арк, их замуровали в третий раз, и очень надолго: до 1444 г.
У всех этих мер предосторожности, какими бы эффективными они ни выглядели или даже были, оставался один серьезный недостаток: они окончательно отрезали столицу от окрестных деревень. В результате даже предместья оказывались беззащитными перед отрядами врагов, не говоря уж о деревнях, которые грабили и поджигали, забирая или уничтожая урожай. Париж больше почти ничего не получал с этих разоренных полей. Горожане едва решались, да и то — лишь в периоды затишья, высунуться за городскую стену, чтобы присмотреть за своими виноградниками и полями. Иногда собирались обозы, чтобы отправиться из города за продовольствием, но за благополучный исход таких экспедиций никогда нельзя было поручиться. Так, в 1430 г. около шестидесяти повозок выехали из города, чтобы свезти хлеб, сжатый поблизости от Бурже, но арманьяки, рыскавшие вокруг столицы, узнали об этой вылазке от шпионов, которые были у них в Париже. Они напали на обоз, перебили часть охраны, а раненых бросили в костер, в котором горели подожженные теми же армань-яками повозки. Для того чтобы обречь Париж на голод, многочисленного войска не требовалось: контроль за ближайшими мостами, в Сен-Клу, Шарантоне и Мелане, давал возможность помешать подвозу продовольствия как по суше, так и по воде. В начале 1421 г. двадцать или тридцать «злодеев» захватили замок и мост в Мелане, после чего стоимость жизни в Париже «сказочно» возросла. Движение восстановилось только после того, как от бандитов откупились деньгами и они ушли, — впрочем, прихватив с собой все, что успели награбить.
Но случалось и так, что кольцо блокады на какое-то время, наоборот, разжималось, и в таких случаях к столице немедленно устремлялись обозы с продовольствием, поскольку торговцев привлекали новые цены, невиданным доселе образом взлетевшие из-за спровоцированного голода. В первые же дни после прихода обозов скудость сменялась изобилием, и благодаря огромному количеству выброшенного на рынок товара цены резко падали. Таким образом, изменения политической ситуации и превратности борьбы враждующих партий немедленно сказывались и на стоимости жизни.
Закрытие ворот, о чем было отдано распоряжение в 1416 г., в тот момент, когда арманьяки умножали меры предосторожности, вызвало немедленный рост цен на хлеб, который за несколько дней подорожал втрое. В следующем году ворота Сен-Дени, до тех пор остававшиеся открытыми для провоза товаров, в свою очередь были закрыты на два месяца «в самый сезон сбора винограда» — и цена на вино взлетела с двух до шести денье за пинту. Когда в Париж в 1418 г. вошли бургиньоны, положение от этого нисколько не улучшилось, поскольку теперь столицу окружили арманьяки, тогда как англичане методично занимали Нормандию, откуда Париж получал основную часть зерновых. Хлеба стало недоставать, и у дверей пекарен, где еще оставались кое-какие запасы муки, выстроились длинные очереди. Соответственно выросли цены: стоимость сетье зерна увеличилась с одного ливра до восемнадцати. Правительство пыталось сдержать рост цен, устанавливая свои нормы: на всех перекрестках глашатаи объявляли, что «никто не посмеет торговать зерном: рожью — больше чем по четыре франка за сетье, а пшеницей — больше чем по семьдесят два су парижской чеканки за сетье». Но из этого вышло немного толку, более того, установление твердых расценок произвело свое обычное действие: «Когда торговцы, которые ездили за зерном, и булочники услышали этот приказ, то пекари перестали печь хлеб, а торговцы — выезжать из города, так что через несколько дней на рынке было невозможно найти хлеба, даже заплатив по двадцать су за дюжину». Все прочие продукты подорожали соответственно: мясо, птица, яйца сделались совершенно недоступными для обладателя обычного кошелька. Но как только между арманьяками и бургиньонами было заключено перемирие, изобилие вернулось, цены тотчас упали, и на рынке выросли горы сыров «в человеческий рост». Однако передышка оказалась недолгой: англичане, взяв Руан, приблизились к столице, разорили Понтуаз и окрестные деревни. С другой стороны, убийство на мосту в Монтеро Иоанна Бесстрашного подлило масла в готовый угаснуть огонь гражданской войны. И сразу же цена на зерно взлетела с двух до семи франков за сетье, к началу 1420 г. достигла десяти франков, а к сентябрю — тридцати двух. Пекарни снова осаждали, «и никому не удавалось найти хлеба, если он не отправлялся к пекарям до рассвета и не поил вином хозяев и слуг, чтобы его получить... А когда время близилось к восьми часам утра, у дверей пекарен теснились уже такие толпы, что никто и не поверил бы, будто такое возможно, если бы не видел собственными глазами, и несчастные создания, которые не могли купить хлеба для своих несчастных мужей, находившихся в полях, или для детей, потому что или денег у них недоставало, или они не могли пробиться сквозь толпу, умирали от голода у себя дома»14. В те дни Париж узнал настоящие муки голода, и можно было наблюдать, как дети, мальчики и девочки, ища отбросы, роются в навозных кучах и кричат: «Я умираю от голода». В следующем году положение стало еще хуже, потому что зима выдалась суровая, и посеянное в землю зерно замерзло. Несчастные, оголодавшие люди на улицах дрались со свиньями из-за отбросов и объедков. Волки, тоже оголодавшие донельзя, отрывали трупы на кладбищах в предместьях, а были среди этих диких зверей и такие, что вплавь перебрались через Сену, вошли в город и съели нескольких детей.
Между 1422 и 1429 г. парижанам стало жить чуть полегче, удручавшие их материальные заботы немного отступили, поскольку англичане, которые в то время хозяйничали в городе, одержали несколько военных побед, в результате чего дороги для подвоза продовольствия расчистились. Ярмарка в Ланди (поблизости от Сен-Дени), с 1418 г. не устраивавшаяся, в 1426-м вновь открылась. Но победы Жанны д'Арк снова привели к резкому изменению ситуации: войска Карла VII, хотя их поход на Париж и закончился неудачей, остались стоять лагерем в окрестностях столицы. Стоимость жизни в начале 1433 г. опять начала колебаться. Когда Сена замерзла и подвоз продовольствия прервался, цена на зерно взлетела до восьми франков за сетье, причем продержалась на этом высоком уровне до июня. Но к концу того же летнего месяца из Нормандии прибыл большой обоз с зерном, цена на него упала до двадцати четырех су (чуть больше одного франка), и для того чтобы привлечь покупателей, «зерном, как углем, стали торговать вразнос».
Колебания цен не прекратились и после того, как Карл VII вновь завладел столицей, поскольку изгнанные из Парижа англичане сохранили контроль над всеми ведущими к нему дорогами. Королевская власть еще усилила недовольство народа, вводя особые налоги, неизменно оправдываемые потребностями ведения войны и необходимостью отбить у врага занятые им главные города в окрестностях столицы. Налогами были обложены все категории населения, в том числе и духовенство, протестовавшее против такого посягательства на свои привилегии; но бороться с этим было трудно, ибо всем поборам пытались придать вид налогов, сообразных с имущественным положением. В 1437 г., «ссылаясь на необходимость взять Монтеро», правительство установило, по словам Парижского горожанина, «самый странный налог, какой когда-либо существовал, поскольку никто во всем Париже не был от него свободен: ни епископ, ни настоятель, ни приор, ни монах, ни послушник, ни каноник, ни священник с бенефицием или без, ни сержант, ни уличный музыкант, ни клирики из приходов, ни еще кто-либо, к какому бы сословию он ни принадлежал». Сумма налога от сорока парижских су для обычных людей доходила до огромной суммы в четыре тысячи франков для богатых горожан и купцов. Два года спустя был установлен новый налог с продажи скота, а для того, чтобы заставить платить самых непокорных, правительство прибегло к системе постоя: в их домах размещали сержантов, «которые сильно обременяли бедных людей... и причиняли куда больше зла, чем даже можно было предположить». Та же система использовалась в 1441 г. для того, чтобы заставить вернуть заем, насильно навязанный всем королевским служащим и советникам Парламента и Шатле.
Еще более тяжкими по своим экономическим и социальным последствиям были продолжавшиеся в течение всего этого периода манипуляции с деньгами15 Враждующие партии вели между собой настоящую «денежную войну»: арманьяки, став хозяевами Парижа, запретили пользоваться имевшими хождение в столице бургундскими монетами, которые вновь войдут в обиход лишь в 1418 г. После заключения договора в Труа и смерти Карла VI ставший королем Франции Генрих VI Английский велел отчеканить от своего имени монеты, поначалу ходившие наравне с прежними королевскими деньгами. Но дофин Карл в то же время заявил о своем праве на корону, продолжая чеканить монету сначала от имени отца, а затем и от собственного имени. Он пытался ввозить в столицу свои обесцененные деньги при помощи «ложных купцов», чтобы выманить оттуда «хорошие монеты». Регент Бедфорд в ответ запретил хождение серебряных грошей из областей, находившихся под властью арманьяков, и заставил тех, у кого были такие деньги, обменять их по курсу, сильно заниженному сравнительно с их номинальной стоимостью, «что было весьма неприятным делом для парижан, и для бедных в особенности, поскольку у большинства из них никаких других денег не было. И в народе поднялся сильный ропот...» Наконец, в 1427 г. английское правительство изъяло из обращения — без всякого возмещения убытков обладателям — «doubles» (двойной грош) с французским гербом, сохранив лишь монеты того же образца, но с выбитым на них гербом английским. Эта мера также вызвала «ропот»; люди даже не доносили свои обесценившиеся монеты до менял, скупавших их как металл, швыряли деньги в Сену, и те летели в воду над прилавками на мосту Менял...
Прочие денежные изменения, хотя и были менее болезненными, чем полное обесценивание, приводили к аналогичным последствиям. Девальвация принимала две формы: или она становилась следствием понижения пробы монеты, то есть содержания в ней драгоценного металла, но при этом «ослабленные» таким образом монеты сохраняли ту же официальную ценность, выраженную в расчетной валюте; или же сами монетки оставались неизменными, но официальный курс повышался. О каждой перемене такого рода объявляли на перекрестках, после чего вменялось в обязанность принимать старые монеты по новой стоимости.
Королевская казна, вечно пустая, пополнялась — пусть временно — за счет двух этих операций, поскольку для того, чтобы расплатиться с долгами и заплатить служащим, требовалось хотя бы минимальное количество драгоценного металла. Зато торговцы, которым приходилось принимать в уплату либо эти «ослабленные» монеты, чья действительная стоимость была понижена, либо монеты, курс которых был искусственно «вздут», естественно, старались поднять цены на свои товары, несмотря на официальные запреты и установление максимальных расценок на некоторые из них. Как и во все периоды девальвации, больше всего от этого страдали те, чьи доходы ограничивались определенной номинальной стоимостью: рантье, домовладельцы, всевозможные кредиторы — естественно, сумма долга, стоит ее определить в реальной стоимости, уменьшается с каждым новым ослаблением денег. Так происходит во все времена. Ну а тогда — что опять же вполне естественно — наиболее громкие жалобы зазвучали из рядов буржуазии.
Зато простолюдины больше всего страдали от мер по «укреплению валюты», к которым несколько раз после 1420 г. прибегало хозяйничавшее тогда в Париже английское правительство, уменьшая законный и коммерческий курс ходившей в то время валюты. Эти меры были равносильны изъятию части капитала, поскольку с каждым днем покупательная способность денег, находившихся во владении частных лиц, уменьшалась в обратной пропорции к упрочению валюты. Но домовладельцев и рантье это устраивало, они своей выгоды не теряли, поскольку могли потребовать выплаты того, что им причиталось, по новому курсу и таким образом получить больше наличных денег. Жильцам, должникам, покупателям, словом, тем, кто составлял большинство городского населения, это «упрочение» доставляло одни неприятности, и недовольство иногда вырастало до угрозы мятежа. В апреле 1421 г. известие о том, что в Руане грош, совсем еще недавно равный шестнадцати денье, превратился в четыре (то есть его покупательная способность упала на три четверти), вызвало в Париже настоящую панику. Ожидая, что подобные меры будут приняты и в столице, торговцы отказывались продавать свой товар, поскольку не хотели принимать деньги, которые через несколько дней утратят три четверти своей ценности, и парадоксальным образом это привело к новому повышению стоимости жизни. Наконец «объявление» прозвучало и в Париже, тогда волнение дошло до предела, поскольку люди короля, хотевшие в любом случае получить выгоду, объявили, что платежи будут производить по прежнему курсу (грош равен шестнадцати парижским денье), но брать будут по новому (грош равен четырем денье). Домовладельцы, разумеется, требовали плату за жилье по новому курсу, а для жильцов это означало, что плата возрастает вчетверо. И тогда «простой народ» начал сердиться. На Гревской площади собралась возмущенная толпа. Для того чтобы избежать более серьезных волнений, правительство решило принять компромиссные меры. Был издан ордонанс о плате за жилье: в соответствии с ним в первый срок следовало платить по промежуточному курсу, один грош приравнивался к двенадцати денье; что же касается следующих платежей, жильцы, а также все те, кто должен был платить поземельный налог или ренту, имели право договориться с домовладельцем или кредитором и определить сумму. Если же соглашение насчет цены не будет достигнуто, жильцы могут отказаться от нанимаемого жилья. Эти меры немного успокоили народ, «поскольку оставалось еще два месяца до того, чтобы принять окончательное решение, согласиться или отказаться», но уже в ноябре новое «укрепление валюты» опять понизило курс гроша: теперь уже с четырех денье до двух, «и тем бедный народ был до такой степени стеснен и обременен, что несчастные люди совсем жить не могли, потому что им не хватало денег на лук и капусту, а кто нанимал дом или еще какое жилье, должен был платить уже в восемь раз больше платы за наем... и одному Богу известно, как бедный люд страдал от голода и холода».
Для того чтобы избежать появления подпольного обмена денег, первый президент парламента, Филипп де Морвилье, установил контроль за обменом валюты: частные операции такого рода было запрещено совершать даже ювелирам, которые обычно этим занимались. Одни только менялы, получившие специальное разрешение, могли производить операции с золотом. Резкое снижение стоимости имевших хождение монет (курс которых с апреля по ноябрь упал до одной восьмой их прежней стоимости) привело к тому, что за самую мелкую покупку приходилось выкладывать огромное количество наличных денег — такое огромное, что, по словам Парижского горожанина, «человек с десятью франками оказывался тяжело нагруженным монетами». (Десять франков, то есть десять ливров, до укрепления валюты представляли собой сто пятьдесят монет в один грош; теперь для того, чтобы получить равноценную сумму, требовалось выложить тысячу двести монет!) Эти денежные манипуляции продолжались и в следующие годы, и пришлось ждать денежной реформы 1436 г., вернувшей в обращение деньги высокой пробы, чтобы денежный курс и стоимость жизни обрели некоторую стабильность.
Голод, дороговизна жизни, денежные поборы еще более, чем казни и изгнания, поразившие лишь часть населения, стали основными факторами «скорбной пляски»18, в которую в течение полувека было вовлечено население Парижа.
Как и все прочие периоды экономического кризиса и финансовой нестабильности, эпоха Карла VI вызвала потрясения, коснувшиеся состояния и социального положения многих людей и еще усилившиеся из-за конфискаций, которые проводила каждая из партий, отнимая имущество врагов. Появился класс «нуворишей», в то время как старые семьи оказались полностью разорены. «И жизнь в эти времена стала такой, — говорит хронист Пьер Кошон, — что тот, кто был богат, сделался беден, а кто был беден, стал богат, как, к примеру, кабатчики, пекари, мясники, башмачники, перекупщики и барышники, торговцы яйцами и сырами. А тот, кто жил на ренту, существовал с большим трудом и великой горестью». Несмотря на укрепление валюты, неоднократно проводившееся английским правительством, в результате всех этих манипуляций королевские монеты очень сильно обесценились. Ко всему прочему, укрепление валюты, которое должно было оказаться благоприятным для домовладельцев, нередко оборачивалось теперь им в ущерб: многие жильцы, вместо того чтобы платить более высокую плату за жилье, предпочли выехать из занимаемых ими домов. По словам Парижского горожанина, — чьи данные в области чисел представляются, правда, более чем сомнительными, — начиная с 1423 г. в Париже больше восьмидесяти тысяч домов стояли пустыми. Будем попросту считать, что пропорционально общему количеству зданий число вынужденно пустовавших было достаточно высоким. Многие из них, в течение долгих лет простоявшие заброшенными, начали разваливаться, и одно из первых распоряжений, отданных Карлом VII после его возвращения в столицу, касалось этих домов: он приказал разрушить наиболее поврежденные, чтобы они, внезапно обвалившись, не причинили вреда прохожим.
Многие дома опустели еще и по другим причинам: эпидемии, высокая смертность, изгнания привели к заметному уменьшению численности столичного населения. Освободив на три года от налогов всех тех, кто пожелает занять пустующие дома. Карл VII стремился вновь заселить свою «почти полностью опустевшую и разрушенную» столицу, об упадке которой сокрушался Жювенель дез Юрсен в письме, адресованном государю: «Увы, увы! что мы видим теперь? Самый заброшенный, самый разрушенный город из всех, какие мы знаем. Все здесь приходит в упадок, дома разваливаются, служителям Церкви нечего есть, а добрым и почтенным горожанам, прежде обладавшим прекрасными доходами и владениями, ничего не остается, кроме как просить хлеба, и в самом деле некоторые просят его и живут подаянием»
И все же мы не сможем составить верного представления о красках жизни в те трудные годы, если будем видеть лишь мрачную и трагическую ее сторону. Недавние испытания и неуверенность в завтрашнем дне придавали еще большую яркость удовольствиям и радостям существования. На парижских улицах разыгрывались не одни лишь сцены гражданской войны или преследований. Другие зрелища вносили разнообразие в жизнь горожанина, отвлекая его от повседневных опасений и бедствий. В марте 1416 г., в самом разгаре арманьякского террора, в Париж с официальным визитом прибыл император Сигизмунд. Цель визита была — выкупить, при его посредничестве, некоторых взятых при Азенкуре пленных, среди прочих — герцога Карла Орлеанского. Несмотря на серьезные обстоятельства, гость «пригласил парижских дам и наиболее почтенных горожанок» на обед в отель Бурбонов, а угостив как следует, каждой из них подарил какую-нибудь драгоценность. Во время кровавых «дней» 1418 г. в приходе Св. Евстафия образовалось новое братство Святого Андрея, и каждого из членов нового братства увенчали алыми розами; успех предприятия превзошел все ожидания, «и к двенадцати часам венков не осталось, но монастырь Св. Евстафия был полон народу, и не найти было человека, священника или кого другого, у кого на голове не было бы венка из алых роз, и весь монастырь так благоухал, словно его вымыли сверху донизу розовой водой».
Народная радость изливалась еще безудержнее в те периоды, когда давление на город несколько ослабевало. После того как в 1425 г. были вновь открыты ворота Сен-Мартен, в отеле Арманьяк устроили удивительную забаву: «Четырех слепых, одетых в доспехи и вооруженных палками, поместили в загон, где находился здоровенный боров, которого они должны были попытаться убить. Этим они и занялись, и устроили удивительное сражение, вовсю размахивая палками и причиняя друг другу сильную боль, поскольку, намереваясь ударить борова, они лупили друг друга; а если бы их вооружили по-настоящему, они друг друга точно поубивали бы». Праздник начался накануне не менее странной процессией, пародирующей рыцарские кортежи, предварявшие турниры: «Этих самых слепцов в доспехах накануне провезли по всему Парижу, а впереди несли большое знамя с изображением поросенка, и шел человек, игравший на волынке...»
Но самую большую радость давала иллюзия возвращения мира: не раз во время гражданских войн под звуки труб «объявляли мир»; улицы празднично освещали, и на перекрестках играли музыканты, а люди плясали. И все же пришлось ждать еще долгие годы, прежде чем под словом «мир» стало подразумеваться нечто другое, чем временное ослабление испытаний, выпавших на долю большого города. Только начиная с 1445 г. — через десять лет после того, как Карл VII вернулся в свою столицу, — стало происходить заметное улучшение и жизнь потекла более или менее нормально. И вот после этого дела на удивление быстро пошли на лад. Едва успели французские войска отвоевать Нормандию, — решающей здесь стала битва при Форминьи (в 1450 г.), — как итальянский путешественник Антонио из Асти, приехавший в Париж, уже восторгался его оживленными улицами, мостами и грудами всевозможных товаров, в изобилии лежавших в лавках.
Такой же беспокойной и полной резких контрастов, как парижская жизнь в течение полувека, была и жизнь большей части крупных городов, в особенности тех, которые из-за своей политической роли или стратегического положения обречены были становиться предметом спора между политическими партиями: Кан, Труа, и, в меньшей степени, Лион и Бордо. Для двух или трех поколений их обитателей жизнь проходила внутри городских стен, под постоянной угрозой со стороны врага. Тома Базен, возможно, несколько приукрасив картину, передал радость, овладевшую городскими жителями, когда, после заключения перемирия в 1444 г., они наконец смогли в полной безопасности выйти за ворота и отправиться в деревню. «Они долгое время провели взаперти и без всякого облегчения за стенами городов, замков и крепостей, жили в постоянном страхе и опасности, словно приговоренные к вечному заточению, и почувствовали себя удивительно счастливыми при одной только мысли о том, что могут выйти из своего долгого и ужасного заключения и что самое жестокое рабство сменится свободой. Мы видели, как из городов и крепостей толпами выходят горожане обоего пола, чтобы повсюду посещать храмы Всемогущего Господа... потому что им было сладостно оттого, что они избежали всех опасностей и тревог, среди которых большинству из них пришлось прожить с детства до седых волос и даже до самых преклонных лет. Им сладко было видеть леса и поля, почти везде бесплодные и заброшенные, и остановить взгляд на зеленых лугах, и родниках, реках и ручьях, всех тех вещах, которых многие из них, никогда не выходившие за городскую стену, совсем не знали или знали понаслышке...»

ГЛАВА III. ИНОСТРАННАЯ ОККУПАЦИЯ И НАЦИОНАЛЬНОЕ СОПРОТИВЛЕНИЕ
Английское завоевание и «двойная монархия». Оккупация и национальная реакция. Заговоры и репрессии. Партизанская война. Освобождение территории. Столетняя война и французский патриотизм
К тому моменту, когда, около 1410 г., родилась Жанна д'Арк, англичане, помимо Гиени, своих давних владений, занимали во Франции только Кале и несколько крепостей в Пикардии. Победы, одержанные Карлом V и Дюгекленом, стерли следы подписанного в Бретиньи позорного договора, по которому треть королевства отходила английскому монарху. Тем не менее между двумя державами было заключено всего лишь перемирие, и английские короли не отказались от притязаний на французскую корону. Французское население сильно этим возмущалось, и поэт Эсташ Дешан выразил владевшие народом чувства, угрожая англичанам местью, предсказанной волшебником Мерлином:
Для британской гордыни настанет безумный день, 
Ведь их же пророк Мерлин 
Предсказал им мучительный конец, 
Написав: «Потеряете жизнь и земли, Когда придут чужестранцы и соседи:
В прежние времена была Англия». 
Затем галлы переплывут морской пролив 
И истребят несчастных англичан, 
И те скажут, проходя тем же путем:
«В прежние времена была Англия».
Убийство Людовика Орлеанского, из-за которого разгорелась война между арманьяками и бургиньонами, изменило ход событий и привело к новому нашествию на французские земли. Генрих V Ланкастер, к которому обратились обе враждующие партии, высадился во Франции и после победы при Азенкуре предпринял методичное завоевание Нормандии, увенчавшееся в 1419 г. капитуляцией Руана. В том же году убийство Иоанна Бесстрашного на мосту в Монтеро положило конец последним бургиньонским колебаниям и окончательно толкнуло Филиппа Доброго — в то время бывшего не только хозяином Парижа, но и господином над самим королем — в объятия английского монарха. Подписанный в Труа договор лишал наследства дофина Карла, сына Карла VI, и обеспечивал Генриху V и его потомкам наследование французской короны, устанавливая «двойную монархию» к выгоде династии Ланкастеров.
Должно быть, реальность была далека от того, чтобы соответствовать этим притязаниям. Большая часть Франции — весь Лангедок, Лионне, центральные провинции — признавала власть дофина Карла, который был куда больше чем «Буржский король». Даже в самом сердце тех областей, которыми правили англичане или их бургиньонские союзники, существовали «островки верности» делу Карла VII: именно это происходило в городе Турне и в местности Барруа, на родине Жанны д'Арк.
В конечном счете спор между «королем Франции и Англии» и «Буржским королем» должно было решить оружие. Но вплоть до 1429 г. военная удача постоянно отворачивалась от арманьякской партии, которую после подписанного в Труа договора отождествили с «партией дофина». С освобождением Орлеана и победами, одержанными Жанной д'Арк, война вступила в новую стадию: отвоевания территорий, захваченных англичанами. И все же порыв начал угасать после того, как народная героиня попала в плен и была казнена, и потребовались еще долгие годы для того, чтобы окончательно «выгнать англичан из Франции». Карл VII вернулся в Париж только в 1437 г; если же говорить о Нормандии, она была окончательно освобождена лишь в 1450 г., после битвы при Форминьи. Таким образом, в течение длительного периода — более пятнадцати лет для Парижа, четверти века для Нормандии — некоторые области Франции продолжали жить под властью иностранного монарха.
Каким же было отношение к этой власти, какие изменения вызывала в повседневной жизни английская оккупация?
Важно отметить, что установление английского господства на части французской территории ни в коем случае не означало попыток присоединить ее к Англии. Генрих V притязал на корону Валуа в качестве короля Франции, чьи предки были несправедливо лишены наследства. Едва утвердившись в Руане, он тотчас приказал чеканить монеты с надписью Henricus rex Francorum («Генрих король Франков»), и договор, подписанный в Труа, подтверждал его притязания, присваивая ему титул «наследника французской короны». Ранняя смерть этого претендента на французский престол, скончавшегося на месяц раньше Карла VI, сделала его сына Генриха VI наследником обеих корон. Но в договоре предусматривалось, что оба королевства сохранят свои «права, свободы, обычаи, правила и законы». И в самом деле, герцог Бедфорд, регент, правивший Францией от имени Генриха VI, не ввел никаких изменений в административную структуру королевства. Если регент и вмешивался в управление страной, то лишь для того, чтобы осуществить реформы (например, реформу парижского Шатле), о которых давно просило население Франции. Служащие, как правило, оставались на своих местах; и даже их состав, полностью обновленный после завоевания Парижа бургиньонами в 1418 г., подозрений не возбуждал. В совете регента числились только двое англичан, не больше их было и в совете Нормандии, помогавшем герцогу Бедфорду управлять этой провинцией. Больше того, английские аристократы, которым были доверены некоторые высшие (в особенности военные) должности, не утратили памяти о своем нормандском происхождении и свободно говорили по-французски. И вряд ли суровые гасконские солдаты, которых граф Арманьяка разместил в Париже в 1414 г., говорившие на непонятном парижанам полуиспанском диалекте, в меньшей степени казались жителям столицы иностранцами, чем английские солдаты, в течение пятнадцати лет составлявшие парижский гарнизон. К тому же последние пользовались расположением большей части буржуазии, питавшей симпатии к бургиньонам. Университет, представлявший собой основную моральную власть, поддержал подписанный в Труа договор и благосклонно отнесся к решению создать двойную монархию, в которой многие духовные лица и ученые видели залог прочного мира для всех христианских стран. Что касается остального населения, здесь, скорее всего, чувства были более сложными, и выражение их мы можем найти в тексте, вышедшем из-под пера Парижского горожанина, который заметил по поводу подписания договора в Труа: «В то время арманьяки были более ожесточенными, чем всегда, они так свирепствовали и причиняли столько зла и бед, сколько ни дьявол, ни человек не может, и потому решено было договориться с английским, королем, который был давним врагом Франции, несмотря на эту вражду...» — фраза, в которой куда более явственно звучит смирение, чем энтузиазм.
И все же, каким бы скромным ни было вмешательство англичан в общественную жизнь, многие факты говорят о том, что иностранное господство было вполне реальным. Едва высадившись в Нормандии, Генрих V попытался проводить там политику «колонизации»; из Арфлера были выселены все его жители, которых заменили прибывшими из-за Ла-Манша иммигрантами. В деревнях земли, конфискованные у тех, кто отказался принести клятву верности английскому королю, были отданы колонистам, которым под страхом смертной казни запрещено было покидать их, чтобы вернуться в Англию. Присутствие иностранных гарнизонов повсюду представляется наиболее явственным признаком оккупации. Если высшие административные должности и остались в руках французов, то совсем по-другому обстояло дело, когда высокий пост был связан с армией: правителями всех нормандских городов были англичане. В Париже Бедфорд назначил «капитанами города» графа Кларенса и графа Эксетера. И, должно быть, между «штатскими» и солдатами нередко случались инциденты вроде того, о котором напоминает нам документ, датированный 1424 г. Трое английских солдат шумели в кабаке из-за того, что хозяйка отказывалась принимать у них золотой экю по указанному курсу. Явившийся на шум из Шатле сержант с жезлом спросил у солдат: «Что вы здесь делаете и чьи вы?» На это один из англичан ответил: «По нашей речи вы достаточно ясно можете услышать и понять, что мы за люди и чьи мы». Ссора перешла в драку, в ходе которой один из англичан ударил сержанта. Виновного арестовали, но через три месяца он был оправдан и отпущен на свободу, «поскольку не знал обычаев нашего французского королевства, а кроме того, названный Майу не представился ему сержантом, и в это время при названном Майу не было жезла с изображением цветка лилии ни какого-либо другого жезла».
Несмотря на смятение, которое внес в умы подписанный в Труа договор, и на то, что прежнее сочувствие парижан и жителей других городов делу бургиньонов выгодно обернулось для англичан, воспоминания о прежней борьбе еще не стерлись из памяти. Патриотическая реакция сделает партию арманьяков — которая, несмотря на то что в 1420 г. ее поносил любой парижанин, впоследствии превратилась в партию «Буржского короля» — представительницей национального дела. Английские вожди будут называть Жанну д'Арк «Арманьякской шлюхой».
Ненависти, которую питали друг к другу представители обеих враждующих партий и которая заставляла тех и других искать иностранной поддержки, было недостаточно для того, чтобы затемнить национальное чувство во всех до одного. Сразу же после убийства в Монтеро, когда страсти были накалены до предела, Жерар де Монтегю, епископ Парижский, попытался осуществить «священный союз», направленный против английской угрозы. Он предлагал французским партиям помириться между собой и присоединиться к дофину Карлу, «единственному сыну и наследнику короля». «Если, милостию Господа нашего Иисуса Христа, все добрые жители и горожане этого славного города Парижа усмирят свои распри, то очень легко было бы отбросить и выгнать из этого королевства англичан, к их величайшему позору и к величайшему восторгу названного города Парижа и всех тех, кто в нем живет и его населяет». Тщетный призыв, который не помешает несколько месяцев спустя большей части духовенства и горожан признать, вместе с Университетом и парламентом, законной и нормальной ситуацию, сложившуюся в результате подписания договора в Труа. И все же согласие парижан было далеко не единодушным. И потому от всех жителей города, «то есть хозяев, возчиков, пастухов, монастырских свинопасов, служанок и даже монахов потребовали дать клятву быть верными и преданными герцогу Бедфорду, повиноваться ему во всем и везде, и всем, что только в их власти, вредить Карлу, называющему себя королем Франции, и всем его союзникам и сообщникам». Но, прибавляет Парижский горожанин, «одни это сделали добровольно, другие же крайне неохотно».
Жителями Нормандии, к этому времени полностью занятой англичанами, владели те же чувства. Около 1420 г. нормандец Робер Блондель сочинил стихотворную «Жалобу добрых французов», в которой пламенно поддерживал партию дофина против англичан и их бургиньонских союзников. Он доходил даже до того, что оправдывал убийство Иоанна Бесстрашного, которого постигла именно та участь, что уготована тиранам (здесь мы находим обращенными в другом направлении те же самые аргументы, при помощи которых Иоанн Бесстрашный за пятнадцать лет до того оправдывал убийство герцога Орлеанского). Не менее показателен и «Ответ доброго и честного француза всем сословиям французского народа», который появился сразу после подписания договора в Труа и где была сделана попытка показать всю ничтожность этого документа с точки зрения разума и права: Карл VI не был свободен, когда подписывал договор, поскольку находился в руках своих заклятых врагов; а если бы он и был свободен, договор не сделался бы от этого действительным, поскольку король пребывал не в том душевном состоянии, которое позволяло бы ему принимать настолько серьезные решения. «Так как же мог столь увечный и больной король законным образом отдавать и уступать такую большую вещь, как все французское королевство?»
Наиболее примечательным из всех произведений, в которых выражена реакция французов, их национальное чувство, несомненно, является «Обвинительный спор четверых» Алена Шартье, написанный в 1422 г. Личность автора придает этому «призыву к французскому народу» совершенно особую выразительность. Ален Шартье был не только гуманистом и поэтом, чья слава к тому времени достигла своего апогея, он занимал и официальную должность. С 1418 г. он был секретарем короля и безоговорочно поддерживал дофина, лишенного наследства. Он тщетно пытался отговорить Университет от подписания чудовищного договора и, не преуспев в этом, обратился ко всем французам в своем «Обвинительном споре». Излюбленная в те времена аллегорическая форма позволила ему изобразить Даму Францию в разорванной одежде и со струящимися по лицу слезами. Она обращается к трем своим сыновьям — Дворянину, Священнику и Крестьянину, упрекая их в том, что они своими ссорами довели ее до такого плачевного состояния. Каждый старается свалить ответственность за все несчастья на других: крестьянин обвиняет рыцаря, который грабит его вместо того, чтобы защищать; дворянин критикует добрых горожан, которые, укрывшись от опасностей, разрабатывают планы кампании, но громко протестуют, когда у них просят денег на военные расходы. И тогда вмешивается священник, в котором мы можем узнать самого Алена Шартье. «Хватит ссориться, — говорит он, — когда дом горит, не время выяснять, кто устроил пожар, но все вместе должны стараться его потушить».
Конечно, Шартье, как и Робер Блондель или Жерар де Монтегю, не скрывает своей симпатии к партии арманьяков. Но и у людей, не таивших своих бургиньонских пристрастий и без всякого протеста поддерживавших решение о двойной монархии, антианглийские настроения с годами становятся все более явственными. «Дневник Парижского горожанина», в котором отражаются не только чувства автора, но также и то, что можно было бы назвать «средним показателем общественного мнения», дает тому доказательства.
До 1422 г. Карл VI был жив и продолжал носить титул короля Франции, что позволяло сохранять иллюзию национального королевства, хотя реальная власть уже принадлежала англичанам. Но едва несчастный государь скончался, как недовольство стало проявляться в открытую. Возвращаясь с похорон, Бедфорд приказал нести впереди себя меч королей Франции, символ должности регента, которую он исполнял отныне от имени молодого Генриха VI, «против чего народ сильно роптал», как пишет Горожанин. С каждым месяцем иностранное засилье становилось все более явственным, до такой степени, — заметит все тот же Горожанин два года спустя, — что «во Франции ничего не делалось без воли этого англичанина». Тем не менее Бедфорд старался склонить общественное мнение в свою пользу, принимая меры, направленные на то, чтобы оживить торговлю и улучшить снабжение столицы продовольствием. Ничего из этого не вышло, и все, что бы он ни делал, становилось поводом для критики. В 1427 г. регент отправился в Англию. Наш горожанин по этому случаю заметил, что Бедфорд «всегда обогащал свою страну всем, что имелось в этом королевстве, а возвращаясь оттуда, лишь увеличивал поборы». Празднества, устроенные в 1431 г. по случаю коронации Генриха VI, были сочтены убогими, «ужин, коим угощали парижских нотаблей, был до того плохо приготовлен, что никому и в голову не пришло его похвалить», даже больные из Отель-Дьё, которым отнесли остатки со стола, во всеуслышание заявили, что «в Париже еще никто не видывал таких жалких и скудных объедков». Прибавьте к этому, что организовано все это было крайне плохо, университетским преподавателям и советникам парламента негде было сесть, поскольку пиршественный зал был забит простонародьем. Да и рыцарский турнир, устроенный на следующий день, впечатления не исправил. И Парижский горожанин заключает: «Вот уж точно, в Париже не раз видели свадьбы детей простых горожан, которые по этому случаю старались больше, чем постарались другие по случаю коронации и турнира». В довершение всего Генрих VI покинул Париж, не проявив обычных милостей, не отпустив на свободу узников и даже на самую малость не снизив налогов.
Постоянно возраставшая нелюбовь к англичанам привела и к значительному охлаждению в отношении жителей столицы к бургиньонам. Филипп Добрый был далек от того, чтобы унаследовать популярность отца, Иоанна Бесстрашного. Когда Филипп в 1422 г. прибыл в Париж, его встретили крайне холодно. И потому его назначение в 1429 г. королевским наместником ни у кого восторга не вызвало, тем более что герцог поспешил вывести из Парижа гарнизон, поначалу им туда приведенный, посоветовав населению в случае нападения ар-маньяков обороняться так, как смогут. «Сами видите, — язвительно замечает Горожанин, — как много добра англичанин сделал нашему городу».
В противовес этому общественное мнение склонялось на сторону арманьяков. Конечно, в них по-прежнему видели опасных врагов из-за творимых ими злодеяний и разорения, которое они несли с собой, Парижу беспрерывно угрожал голод. Но нельзя было не признать, что бургундские и английские солдаты вели себя ничуть не лучше, они тоже грабили окрестные деревни и не щадили даже принадлежавших парижанам драгоценных виноградников, расположенных поблизости от города. И потому поражения, нанесенные арманьякам, уже не вызывали прежней радости, и нашему Горожанину представляются совершенно неуместными празднества, устроенные в честь англо-бургиньонской победы при Краване в 1423 г. «Весьма прискорбно было думать о том, по какому случаю устроен праздник, потому что скорее следовало бы плакать». А год спустя известие о кровавой схватке между арманьяками и англичанами поблизости от Авранша подтолкнуло его к следующему примечательному высказыванию: «Весь народ слишком люто ненавидел тех и других».
Победы, одержанные Жанной д'Арк, способствовали тому, что общественное мнение еще больше склонилось в пользу арманьяков. После битвы при Пате, когда вполне возможным представлялось нападение на Париж, Филипп Добрый вернулся в столицу, чтобы попытаться оживить угасающий пыл своих сторонников. И тогда в Париже устроили большую процессию и публично зачитали «хартию», в которой перечислены были все прежние грехи арманьяков и, в частности, напоминались обстоятельства убийства в Монтеро Иоанна Бесстрашного, когда «герцог Бургундский, стоявший на коленях перед дофином, был, как известно каждому, предательски убит». После чего, воспользовавшись волнением, которое охватило всех при упоминании об этом убийстве, «от народа потребовали клятвы быть верными регенту и герцогу Бургундскому». Но все эти пропагандистские мероприятия не только не уменьшили, но даже не поколебали воздействия побед Жанны, а главное — эффекта, произведенного коронацией в Реймсе, придавшей Карлу VII законность, которой недоставало его сопернику. Хроника венецианского купца Морозини, прекрасно осведомленного о событиях во Франции благодаря наличию корреспондентов во Фландрии, в Бретани и Провансе, показывает, какое воздействие имели победы народной героини и как распространена была вера в ее миссию. Шума, который был поднят вокруг руанского процесса и выдвинутых против Жанны обвинений в колдовстве, оказалось явно недостаточно для того, чтобы переменить мнение общества, уж слишком было ясно, что речь идет о политическом процессе. «Все убеждены в том, — говорит Морозини, — что англичане сожгли ее из-за ее успехов, только потому что французы все побеждали и побеждали, и англичане считали, что, как только умрет эта девица, удача отвернется от дофина». Сам Парижский горожанин, несмотря на то что в 1429 г., в дни, когда Жанна осаждала Париж, испытывал сильнейшую тревогу, хотя и перечисляет «ошибки и заблуждения девицы Жанны», все же прибавляет: «Много было таких и здесь, и в других местах, кто говорил, что она была мученицей и пострадала за правое дело и за своего господина, другие же говорили, что это не так». Именно ради того, чтобы подавить благоприятное для Жанны общественное мнение, через несколько недель после того, как она была казнена, один монах-доминиканец произнес в Сен-Мартен-де-Шан проповедь, в которой к ее действительным проступкам прибавил вымышленные им детали, среди прочего — что она с четырнадцатилетнего возраста носила мужскую одежду и что «ее отец и мать охотно умертвили бы ее уже тогда, если бы могли это сделать, не страшась мук совести...».
Подобная пропаганда плодов не принесла, антианглийские настроения усиливались из-за недовольства экономической ситуацией, и демонстрация согласия и присоединения с течением времени выглядела все более подозрительной. В 1430 г. молодого Генриха VI встретили в Руане шумными изъявлениями восторга и так громко вопили «Ноэль!», когда он проезжал мимо, что ему это стало неприятно, и он попросил, чтобы прекратили «этот ужасный шум, который они подняли». Правда, — как замечает хронист Пьер Кошон, рассказывая нам об этих событиях, — «регент и его жена вышли на улицы, чтобы взглянуть, кто шумит...», что ставит под большое сомнение спонтанность этого теплого приема.
Осознавая опасность, которую представлял собой рост антианглийских настроений, правители стали умножать меры предосторожности, а одновременно — и репрессии. Сторонники дофина, покинувшие столицу и благодаря этому избежавшие казни или заключения, лишились своего имущества: их дома и земли были конфискованы. Среди жертв такого ограбления, рядом с принцами крови, каким был Карл Орлеанский, в то время томившийся в заточении в Лондоне, видными людьми вроде Мартена Гужа, епископа Клермонского, или бывшего главного военного казначея Жана де ла Э, мы видим простых горожан, адвокатов, прокуроров, купцов и даже ремесленников: Жан де ла Рю, башмачник, Тома Филипп, пирожник... Часть конфискованного имущества продавалась с торгов в пользу королевской казны, излишки шли на вознаграждение «отрекшихся французов», присоединившихся к английскому государю. Особенно благосклонным было отношение к кабошьенским предводителям: мясники Жан из Сент-Йона и Жан Легуа получили по три сотни ливров ежегодной ренты, определенной им с конфискованных зданий; по двести ливров назначили каждому из организаторов заговора, в 1418 г. открывшего бургиньонам ворота Парижа. Перрине Леклер, распахнувший перед ними ворота Сен-Жермен, получил, кроме того, высокий пост в парижском монетном дворе, а Жан из Сент-Йона стал казначеем — главным управляющим финансов.
Были приняты строгие меры, которые должны были воспрепятствовать каким бы то ни было сношениям между парижским населением и областями, подчинявшимися арманьякам. Горожанам запрещено было выезжать из Парижа без паспорта под страхом, что потеряют возможность вернуться обратно. Когда в 1436 г. арманьяки плотно окружили Париж, жителям столицы было под угрозой виселицы запрещено даже подниматься на укрепления, доступ туда был открыт только для часовых. Правда, необходимость снабжать город продовольствием иногда заставляла правителей Парижа смягчать суровый нрав и смиряться с тем, что жители города просят у стоявших лагерем в окрестностях арманьяков пропуска, чтобы обрабатывать свои земли. Так, например, грамота о помиловании была выдана некоей вдове, которая ради того, чтобы собрать урожай со своего виноградника в Шайо, обратилась за пропуском в арманьякский гарнизон в Сен-Дени «без разрешения и дозволения нашего правосудия».
Осуществлялся строгий контроль за перепиской, которую могли вести — главным образом через посредство купцов — между собой Париж и области, повинующиеся дофину. В 1423 г. парижская полиция задержала молодую женщину по имени Жаннетта Бонфис, получившую письмо от Жана Рутье, мастера монетного двора из Пюи. По дороге в Шатле, где ей предстояло отбывать заключение, она умудрилась «как можно незаметнее» уничтожить письмо. Но обрывки этого послания были найдены на улице и доставлены парижскому прево, который сумел восстановить текст. К счастью для молодой женщины, речь там шла всего лишь о личных проблемах, но тем не менее Жаннетту приговорили к изгнанию.
Больше всего опасались появления в Париже людей, прибывших извне: под разными личинами среди них могли оказаться шпионы дофина. Был отдан приказ доносить полиции на всякого человека, даже и на близкого родственника, если он тайно проник в столицу. Все эти меры внушали такой ужас, что один горожанин, Жан Бодуар, выдал полиции собственного сына, который, побывав на службе у арманьяков, вернулся в Париж с намерением подчиниться властям. Молодого человека посадили в тюрьму, но впоследствии он добился помилования, согласившись на условие, что принесет клятву верности английскому королю. Подобным же образом была арестована молоденькая служанка, восемнадцатилетняя девушка, которая вместе с хозяйкой покинула город в десятилетнем возрасте, а теперь вернулась.
Однако, каким бы строгим ни был полицейский надзор, каким бы суровым карам ни подвергались нарушители, все это не могло помешать недовольству проявляться все более открыто. Грамота о помиловании, выданная парижскому ювелиру Госсюйену, показывает, каким образом совершался переход от недовольства существующим положением вещей к организации заговора с целью это положение вещей изменить: «... Приблизительно в середине августа 1433 г. названный Госсюйен встретился в конце моста Нотр-Дам с неким Мишелем Гарей, занимающимся приготовлением соусов, и названный Госсюйен сказал этому Мишелю Гарей, что хочет пить, и, не тратя времени на долгие разговоры, они вместе отправились, как имели обыкновение делать, обедать в ту таверну, где на вывеске Образ Богоматери. В эту же таверну вошли ныне покойный Жан Троте, пекарь, и сапожник по имени Жан из Арраса, они сели вместе с названными выше Госсюйеном и Мишелем. И за обедом разговаривали, как часто бывает, о войнах, которые ведет наше королевство, и о бедствиях простого народа в Париже и в других местах. И среди прочего упомянутый покойный Троте или кто-то другой из этой компании спросил у Госсюйена, хороший ли доход приносит ему ремесло ювелира. На это названный Госсюйен ответил, что у него самое разнесчастное ремесло из всех, поскольку булочники, сапожники и люди многих других профессий всегда хоть понемножку трудятся и более или менее успешно продают свои изделия, а вот парижские ювелиры большую часть времени не находят людей, которые делали бы им заказы, даже если они соглашаются отдавать сделанные ими вещи меньше чем за полцены. И, говоря обо всем этом, названный Госсюйен, ничего плохого в виду не имея, сказал, что никогда в Париже не наступят хорошие времена, пока во Франции не появится миролюбивый король, пока Университет не будет полон и заселен (добрыми) людьми, и пока суду парламента не будут повиноваться и не будут его содержать так, как названному Госсюйену бы хотелось. И, с другой стороны, названный и ныне покойный Жан Троте сказал, что не может больше продолжаться так, как сейчас, и что если бы в Париже нашлось пятьсот человек, которые сговорились бы поднять мятеж, их поддержали бы не меньше тысячи. И, сказав такие слова, они закончили обед и ушли, и названный Госсюйен отправился заниматься своим делом, как обычно». Это совещание в таверне, ответственность за которое Госсюйен пытался свалить, обвиняя его во всем, на «покойного Жана Троте», который уже не мог себя защитить, стало отправной точкой заговора, во главе которого встал Жан из Арраса и который был раскрыт парижской полицией. Жан Троте вместе с другими заговорщиками был арестован и обезглавлен. Жану из Арраса удалось бежать, затем он вернулся в Париж и выдал сообщников (в том числе и Госсюйена) в обмен на обещанную ему безнаказанность.
В предшествующие годы провалилось уже немало заговоров: между 1422 и 1433 г. их насчитывается не меньше восьми, и участвовало в них довольно много людей. Наиболее серьезным представляется заговор 1430 г., во главе которого стоял кармелит Пьер д'Алле, агент дофина Карла, проникший в город переодетым в крестьянское платье. Он рассчитывал на пособничество «многих служителей церкви и людей из других сословий, пользующихся доброй славой и большой властью», а главное — на поддержку сорока «десятков», составлявших значительную вооруженную силу: они обязались сдать город законному монарху. Поначалу думали спровоцировать волнения среди населения, «выкрикивая» у ворот Бодуайе, где каждое воскресенье собиралась многочисленная толпа, грамоты о помиловании, данной Карлом VII (то есть объявляя об амнистии для тех, принадлежал к английской партии), «и не было ни малейшего сомнения в том, что народ на это поддастся». Но другой заговорщик, Жан де Кале, нашел этот план ненадежным и предложил заменить его другим: в город маленькими группами проведут сотню шотландцев, переодетых англичанами (и говорящих на их языке). Они пройдут по дороге через Сен-Дени со свежей морской рыбой и скотом для рынка, а оказавшись на месте, откроют ворота арманьякским войскам. Заговорщики не успели привести свой план в исполнение: сто пятьдесят из них были арестованы и обезглавлены. Разнообразие их социального положения (один чиновник из счетной палаты, два прокурора из Шатле, булочник, двое портных и так далее) показывает, что у заговорщиков были свои люди во всех классах общества. Жан де Кале откупился деньгами, что не помешало ему после возвращения Карла VII в столицу сделаться парижским эшевеном...
В Нормандии, хотя английское господство пустило там куда более прочные корни, у дофина также была тайная партия сторонников, действовавших все более активно. Начиная с 1423 г. «множество людей из добрых (нормандских) городов явились к нему переодетыми, чтобы заверить его в том, что, когда ему угодно будет к ним прийти, его хорошо встретят и будут ему повиноваться». И в 1425 г., стоило дофину Карлу предпринять большое контрнаступление, несколько жителей Руана уже приготовились сдать город его войскам. Среди них был тот самый руанский архитектор Сальвар, которому поручено было содержать в порядке городские укрепления. Вместе с другим инженером, Александром де Берневалем, одним из зодчих, строивших церковь Сент-Уан, он изучил слабые места обороны, чтобы указать на них капитану армии дофина. Поражение сторонников Карла в битве при Вернее разрушило их надежду на скорое избавление, хотя этот заговор так и не был раскрыт англичанами.
У дофина повсюду оставались преданные сторонники, которые облегчали задачу его тайным агентам и эмиссарам. В самом сердце бургундского края, поблизости от Сен-Жан-де-Лон, на него работала бывшая фаворитка Карла VI Одетта де Шандивер. Представители духовенства — в особенности монахи — вели пропаганду в его пользу, как например брат Ришар, который проповедовал в Париже в 1429 г. и уговорил жителей Труа открыть городские ворота войскам Жанны д'Арк. Мы видели, какую роль сыграл в заговоре 1430 г. кармелит Пьер д'Алле. Другой монах, на этот раз францисканец, Этьен Шарле, служил посредником между Карлом VII и его рассеянными по разным местам сторонниками. Он безнаказанно пересекал занятые врагом области и неизменно находил в городах и замках радушный прием.
Даже в восточных и северо-восточных областях Бургундии существовали очень активные оппозиционные элементы. Жители Абвиля поклялись в верности герцогу Бургундскому, но отказались «стать англичанами». В Пикардии часть аристократии создала лигу, провозгласив себя сторонниками Карла VII. Наместнику Жану Люксембургскому пришлось применить силу, чтобы справиться с этим союзом. Там, где сохранялись «островки верности», то и дело вспыхивали стычки между арманьяками и англо-бургиньонами. Жанна д'Арк вспоминала, что в детстве видела, «как некоторые жители Домреми дрались с людьми из Максея (соседняя деревня, стоявшая за бургиньонов) и нередко возвращались оттуда сильно израненными и окровавленными»20
Еще более тяжкими оказывались последствия деятельности партизанских отрядов, орудовавших в Нормандии, в Перше и на севере Иль-де-Франса. Нередко во главе их вставали дворяне, в результате завоевания страны англичанами лишившиеся своих земель и «державшиеся поближе к границам англичан, каждый рядом с теми местами, откуда был родом». Эта герилья доставляла множество неприятностей английскому правительству и стала для него источником тяжких забот. Между Руаном, Верноном, Жизором и Омалем, в местности, покрытой лесом, который давал надежное убежище партизанам, английские коммуникации то и дело оказывались перерезанными, и приходилось организовывать особые эскорты, чтобы сопровождать представителей власти. Но такой защиты часто оказывалось недостаточно: секретари архиепископа Руанского и епископа Шалонского, под надежным эскортом направлявшиеся в Париж, тем не менее были похищены по пути. Та же участь едва не постигла самого регента во время одной из его поездок между Парижем и Руаном... Зато «разбойникам» удавалось поддерживать связи с областями, подчинявшимися «Буржскому королю», а иногда даже и переправлять туда наиболее ценных пленников, чтобы уберечь их от каких бы то ни было попыток освобождения. Так, в 1424 г. сержант из лионского шателенства, схваченный партизанами, был доставлен в Божанси и там брошен в темницу.
Англичанам пришлось создать настоящую карательную машину. Преследованием «бандитов» занимались подвижные колонны, иногда оснащенные значительными боевыми средствами. Но они никогда не решались уклоняться от проложенных дорог и углубляться в леса, служившие убежищем партизанам. Последним нередко помогало население окрестных деревень, несмотря на то что сообщникам партизан грозили страшные кары (женщин, обвиненных в такой помощи, закапывали живыми у подножия виселиц, на которых вздергивали «разбойников»). Но и самые кошмарные угрозы были бессильны: неизменно находились крестьянки, готовые приносить еду партизанам, «хирурги» (то есть цирюльники) приходили лечить раненых, а некоторые сельские священники служили связными и гонцами. Не в силах придумать ничего лучшего, англичане организовали в некоторых областях нечто вроде сельского ополчения, набранного из тех же крестьян и предназначенного для того, чтобы защищать правителей от разбойников. Но эти импровизированные войска оказались неспособными противостоять боевым партизанским частям, а нередко с ними объединялись.
Тома Базен оставил нам тем более интересное свидетельство, касающееся деятельности партизан в Нормандии, что оно основано на личных воспоминаниях. Нормандец по происхождению, Тома Базен, ставший впоследствии епископом Лизье, непосредственно сталкивался с тем, о чем рассказывает. Он с величайшей проницательностью анализирует разнообразные факторы, которыми объясняется развитие этого сопротивления, где французский или нормандский патриотизм иной раз соединялся с куда менее благородными побуждениями: страстью к приключениям, жаждой наживы, стремлением к самому настоящему и неприкрытому разбою.
«Помимо тех, кто утверждал, будто сражается во французском лагере, и кто, не входя в регулярные войска и по большей части не получая никакого жалованья, обитал в находившихся во власти французов крепостях и замках и возвращался туда с захваченной добычей, было также великое множество отчаявшихся и пропащих людей, которые то ли из трусости, то ли из ненависти к англичанам, то ли из желания завладеть чужим добром, то ли сознавая свои преступления и желая ускользнуть из сетей закона, покинули свои поля и свои дома, не жили во французских крепостях и замках и не сражались в рядах французов, но, подобно диким зверям и волкам, селились в самых глухих и недоступных уголках леса. Оттуда, обезумев от мучительного голода, они выходили преимущественно по ночам, под покровом тьмы, а иногда, что случалось куда реже, и днем, врывались в крестьянские дома, отнимали у крестьян имущество, а самих хозяев уводили в плен в свои лесные логова, которые невозможно было отыскать, и там, подвергая их всяческим истязаниям и лишениям, заставляли пленников приносить в назначенное место и в назначенный день большие суммы денег в виде выкупа за освобождение, а также другие необходимые для жизни вещи. Если же денег не приносили, либо те, кого крестьяне оставляли заложниками, подвергались самому бесчеловечному обращению, либо сами эти крестьяне, когда грабителям удавалось снова их поймать, оказывались убитыми, либо их дома, загадочным образом вспыхнув, за ночь сгорали дотла.
Эти люди, способные на все, — в обиходе их называли «бриганды», — творили в Нормандии — так же как и в соседних провинциях и на занятых англичанами землях — неслыханные вещи, помимо того, что обирали местных жителей и разоряли деревни... Чаще всего они покушались на жизнь англичан, без всякой жалости истребляя их, как только подворачивался случай. Последние беспрестанно разбойников преследовали, прочесывая леса, которые перед тем окружали, проходя их вдоль и поперек с вооруженными отрядами и собаками. Побуждало их к действию еще и то, что тем, кто убивал разбойников или выдавал их правосудию, государственным эдиктом была назначена сумма, подлежавшая выплате из королевской казны, это в немалой степени побуждало английских солдат истреблять опасный сброд. И все же, наподобие того, как происходит это у гидры — змея, о котором рассказывают поэты, — «вместо одной отрубленной головы тотчас отрастали три». Говорят, будто за один только год в Нормандии в различных местах и судах приговорили к смерти и повесили десять тысяч таких бригандов и тех, кто давал им приют (последних приравнивали к первым), что легко вывести, изучив государственные счета, поскольку, как мы уже говорили, за голову каждого разбойника, выданного правосудию или убитого во время облавы, выплачивали премию. Несмотря на все эти старания, страну удалось освободить и очистить от этой заразы только после того, как, с английским господством было покончено и она вернулась под власть французов, ее природных хозяев»24.
Последняя фраза весьма примечательна: она показывает, что, несмотря на суровые определения, которые он дает «бригандам», Тома Базен прекрасно, понимает, что именно и только английская оккупация была первоисточником всех бед. Еще более ясно это мнение следует из другого отрывка его «Истории», в котором он выводит «доброго священника» (вероятно, персонаж следует отождествить с самим автором) за разговором с английскими капитанами: «Они жаловались на бригандов и в разговоре спрашивали у каждого из сотрапезников, какой, по его мнению, способ является наилучшим для того, чтобы избавить страну от этих злодеев. Присутствовавшие там англичане высказали каждый свое мнение... И тогда наступил черед священника. Прежде всего он попросил извинить его невежество, если он скажет какую-нибудь глупость, и все присутствующие ответили согласием. По-моему, — сказал он тогда, — осталось только одно еще не испробованное средство, которое следовало бы применить: пусть все англичане покинут Францию и вернутся в Англию, в свою родную страну, ибо нет ни малейшего сомнения в том, что стоит им уехать, как и разбойники также покинут эти края». Комментируя, приблизительно тридцать лет спустя, этот насмешливый совет, Тома Базен прибавляет: «Впоследствии мы убедились в том, что совет был более чем разумный. Потому что едва англичане были изгнаны из Нормандии и принуждены вернуться домой, страна избавилась и от этого бедствия. Остатки грабителей (а их было немало) влились в регулярные войска и стали получать жалованье, прочие вернулись по домам и снова принялись пахать землю или же, если знали какое-нибудь ремесло, с тех пор трудились, зарабатывая на хлеб себе, своим женам и детям»25.
Итак, возвращения законного короля повсюду ожидали с нетерпением, к нему готовились. Когда Арраский мир положил конец противостоянию Карла VII и герцога Бургундского, англичане потеряли последнюю — и без того уже очень ненадежную — точку опоры, которая частично сохранялась у них в общественном мнении. Изменениями в настроении общества, которое в таком городе, как Париж, перешло от глубокой ненависти к арманьякам к почти единодушному присоединению к «Буржскому королю», объясняется то обстоятельство, что восстановление власти французского короля в столице и главных городах королевства смогло произойти, не вызвав кровавых волнений, подобных тем, которыми между 1407 и 1418 г. отмечали каждую перемену хозяев.
И все же, опасаясь, как бы новое вступление в столицу королевских войск не повлекло за собой беспорядков, жертвами которых стали бы «отрекшиеся французы», Карл VII и его капитаны приняли меры предосторожности. Коннетабль де Л'Иль-Адам, который вошел в город во главе первых регулярных войск, поспешил от имени короля успокоить горожан: поблагодарив парижан «сто тысяч раз за то, что они так кротко вернули ему главный город его королевства», он известил всех о том, что, «если кто-то, к какому бы сословию он ни принадлежал, совершил нечто против его величества короля, ему все будет прощено». Кроме того, он велел под звуки труб провозгласить, чтобы «никто не смел, под страхом быть повешенным за шею, селиться в домах горожан вопреки их воле, причинять кому-либо неудовольствие или грабить... И за это народ Парижа так полюбил его, что к завтрашнему дню не оставалось ни одного человека, который не готов был бы душу положить и все, что имеет, отдать — только ради того, чтобы истребить англичан»26
Тем не менее многие горожане, до конца державшие сторону Генриха VI, или те, кто при прежнем режиме входил в органы правления, сочли более благоразумным бежать. Кое-кто даже был изгнан сразу после возвращения королевских войск. Когда Карл VII вернул в Париж свой парламент и свою счетную палату, до тех пор пребывавшие в Пуатье и Бурже, он объявил амнистию в пользу изменников, и «все им было кротко прощено, без упреков и без каких-либо мер по отношению к ним или их имуществу». Ограничились тем, что «отрекшихся французов» подвергли денежному штрафу, причем это насильственное изъятие денег, предназначенных для продолжения войны, затронуло прежде всего «тех, о ком было известно, что они англичан предпочитали французам».
Зато безжалостные санкции были применены к тем, кто после освобождения столицы продолжал поддерживать отношения с врагом. В марте 1437 г. были казнены три предателя: адвокат из парламента, адвокат из счетной палаты и слуга мясника, шпионивший в пользу англичан. Солдаты, продолжавшие служить в английских войсках, также считались виновными в предательстве: когда в 1437 г. капитулировал гарнизон Монтеро, в соглашении о сдаче города, подписанном с английскими военачальниками, оговаривалось, что солдаты, прибывшие из-за Ла-Манша, уйдут целыми и невредимыми «как иностранцы», и их отправили по Сене, запретив парижанам оскорблять их, когда они будут двигаться через столицу. Зато французам, состоявшим в гарнизоне, пришлось сдаться на милость короля, «и большинство этих отрекшихся французов были повешены, а некоторые отправились в долгое паломничество с веревкой на шее».
И все же за долгие годы оккупации между французами и англичанами установились материальные и духовные связи, которых не смогла окончательно разорвать даже полная победа французов. Парламент, вновь обосновавшийся в Париже, должен был разбирать довольно много случаев и в каком-то смысле вершить правосудие в области «национального чувства». В частности, ему пришлось разбирать дело молодой девушки по имени Жаннетта Ролан, которая хотела поехать в Англию к жениху, бывшему герольду Тальбота по имени Уэстефорд, покинувшему Париж после возвращения французов. Парламент приказал родителям девушки запретить ей воссоединиться с женихом. Тогда последний начал судебный процесс, требуя исполнения обещания жениться, которое как с точки зрения обычного права, так и с точки зрения права канонического имело характер обязательства. Парламент, выслушав адвоката Уэстефорда и королевского прокурора, признал, что не существует никаких канонических препятствий к вступлению в брак и что в данном обещании нет никаких формальных отклонений. Единственным препятствием, делавшим союз невозможным, было английское подданство Уэстефорда, который не мог «взять девушку, являющуюся подданной короля (Франции)». И потому суд отказал в иске и вынес решение, согласно которому «суд не позволял названной Жанне уехать с названным Уэстефордом и стать "angleshe" (англичанкой) во время войны и распри между королем и англичанами». По сходным мотивам парламент приговорил к конфискации имущества молодую женщину по имени Дениза де Верра, бежавшую из Парижа в тогда еще остававшийся в руках англичан Руан, где находился ее муж, купец из Лукки по фамилии Бернар-дини, после освобождения Парижа укрывшийся в нормандской столице. Королевский прокурор заявил тогда, что, невзирая на священный характер брака, жена не обязана следовать за мужем во всем, вплоть до преступления. То обстоятельство, что у супругов было уже четверо детей, сочли не оправданием, но отягчающим обстоятельством, поскольку, если брак и был учрежден для рождения потомства, в настоящем случае «их отпрыски будут враждебны королю и послужат усилению могущества англичан».
Решения, вынесенные в двух этих случаях парижским парламентом, вносят существенный вклад в историю национального чувства во Франции. Историки нередко повторяли, что идея родины появилась вместе со Столетней войной. Здесь мы встречаемся с явным преувеличением: представление о Франции, стоящей намного выше феодального или регионального дробления, уже вполне существовало, когда Турольд писал или декламировал стихи «Песни о Роланде». Но патриотическое чувство еще во многом смешивалось с привязанностью к государю и верностью «природному господину». Столетняя война, с ее превратностями и ее бедствиями, тем не менее придала национальному чувству новую силу и, возможно, новые черты. Зародившаяся как династический и феодальный конфликт, эта война, главным образом из-за иностранной оккупации, принимала все более и более национальный характер, она перестала быть распрей двух королей, увлекающих за собой своих вассалов, которым противоречивые обязательства, порожденные феодальными узами, нередко могли оставить определенную свободу выбора. Своими решениями парижский парламент утверждает, что теперь в борьбу вступил весь народ — а не только те, кто бьется на полях сражений. «Национальность» сама по себе определяет высший долг, высший даже по отношению к тем обязанностям, которые налагают религиозные законы. Нейтралитет невозможен, и личные мотивы, пусть даже за ними стоят сильнейшие нравственные обоснования, не могут возобладать над интересами нации. Так решения парламента, вернувшегося в отвоеванную столицу, придали юридическую форму чувству, которое выразила Жанна д'Арк, когда ответила своим судьям: «Я ничего не знаю о том, любит ли Господь англичан или ненавидит, но я знаю, что всех их прогонят из Франции, кроме тех, кто здесь умрет...»